Чтение онлайн

Вечером собиралась вся семья Толстобровых: Василий Алексеевич, его жена Ксения Никитична, дочь Тоня и их родственница девушка Гутя (последним было по 17–19 лет). В компании всегда веселее коротать вечернее время, зимой оно особенно длинное. Поэтому, истопив печку, я часто в это время оказывался у них. Мама, когда была свободная от работы, тоже присоединялась к этой компании. Пели задушевные русские народные и лирические песни. Мне это очень нравилось. По сути, это были первые уроки пения, еще одного моего увлечения, которое я сохранил и по сей день.

И, наконец, мое основное занятие тех лет – школа. Я с удовольствием пошел в школу, но то ли от общей неустроенности тех лет, то ли от недостаточного влияния на меня моей первой учительницы, в части привития интереса к учебе, занятие это для меня сделалось суровой обязанностью, не доставлявшей мне никакого удовлетворения. Мне были совершенно безразличны оценки, которые я получал. Я не помню, чтобы мама когда-нибудь ругала меня за них. Правда, двоек за четверть у меня не было, но и к пятеркам я не стремился. У меня была хорошая память, поэтому дома я готовил только письменные уроки. Хорошо дело шло у меня с математикой, но по русскому и правописанию постоянно были тройки, а иногда и двойки. Писал я отвратительно, буквы были корявые, плясали по строчке. Объективности ради стоит сказать, что условия обучения – отсутствие тетрадей и использование печатных книг для правописания и приготовления письменных заданий – не способствовали выработке красивого почерка.

Да и поучиться дома было не у кого. Мама, закончив в детстве три класса церковно-приходской школы, сама писала не лучше меня. Более или менее красиво и отчетливо писать меня научил впоследствии директор Котельничского дома пионеров Федор Яковлевич Ковязин.

Ничего яркого из школьных лет в начальных классах мне не запомнилось, кроме того, что в четвертом классе пришлось сдавать четыре экзамена и дальше во всех последующих классах тоже.

Окончание начальной школы (четвертого класса) совпало с окончанием Великой Отечественной войны. Конечно, я был мал в те годы, а город, в котором я жил, был далеким тыловым городом. Однако, я хорошо запомнил атмосферу тех лет и ту конкретную жизнь в Котельниче и в нашей семье. Мне не забыть голод и холод, продукты, выменянные на вещи у колхозников, хлеб по карточкам или купленный на рынке за большие деньги. Не забыть коптилку как источник света, ночлег дома в полной зимней одежде, включая валенки, пальто и шапку с завязанными ушами. Не забыть эшелоны с разбитой и новой техникой, военных в теплушках, санитарные поезда и раненых в госпиталях, куда мы ходили, чтобы помогать ухаживать за ранеными, развлекать их, читать и писать им письма. Все это досталось на долю детей моего поколения.

В 1943 г. у мамы стало плохо со здоровьем, и её вывели на инвалидность. Длилось это недолго, но летом этого года она не работала. Это позволило нам провести его вместе. Основным нашим занятием были постоянные походы за грибами в сельский лес за деревню Никилята. Сколько мы в это лето заготовили грибов! Попутно шла заготовка еловых шишек для самовара и таганка. Таганком называлось приспособление из небольшого обруча на трёх ножках, на которое можно было поставить сковородку или чугун для приготовления пищи. Снизу таганка горели щепки или еловые шишки. Всё это устанавливалось на шестке русской печи. Для перевозки шишек я сделал тачку. Так что после каждого похода в лес я привозил домой мешок шишек. Жить было трудно, мамина пенсия была небольшая, выручал нас в основном денежный и продовольственный аттестат, который нам присылал в годы войны отчим.

Осенью 1943 года мама утроилась работать парикмахером в эвакогоспиталь. Госпиталь размещался в трёх зданиях: в доме против милиции на улице Советской, где сейчас находится мэрия города, двухэтажном деревянном здании во дворе, называвшимся ранее вторым домом Советов, и двухэтажном деревянном здании на улице Луначарского. Мама стала получать паёк, жить стало легче.

Много свободного времени я стал проводить в госпитале среди раненых. В здании, где сейчас Мэрия города, было глазное отделение. Насмотрелся я там людского горя, многие были совершенно слепые. Как же радовались они каждый раз моему приходу. Я читал и писал им письма домой, каждый раз сопереживая вместе с ними, в какой мере мне это позволял мой возраст. В госпитале я научился играть в шахматы, чему потом я научил многих своих товарищей.

Наконец эта страшная война закончилась. Велика была радость дня победы. Близкий конец войны чувствовался, однако, когда по радио объявили об ее окончании, – ликованию не было конца. Казалось, что начнется какое-то новое, прекрасное время, когда жить будет легко и просто. Был пасмурный майский день, шел дождь со снегом. Запомнил я мокрый булыжник рынка, куда мы ходили с мамой за приобретением пищи, и все промокли. Вечером соседи устроили складчину, много пели.

Наверное, было бы неправильно не вспомнить свое детское окружение. В том возрасте без друзей невозможны ни игры, ни первые дела. Конечно, более или менее знакомые ребята были в детском садике и школе. В отличие от школы, которая у меня была только одна, детских садиков у меня было несколько

Первый ясли-садик у меня был в полукаменном двухэтажном доме, который находится на углу улиц Луначарского и Ленина. Детей не помню, но отчетливо помню, как я подолгу отчаянно плакал. Ходить туда мне страшно не хотелось. Дело кончилось тем, что водиться со мной приехала из деревни моя бабушка – мамина мама. Когда она в 1937 г. умерла, меня отдали в детский садик, который находился в полукаменном доме по ул. Советской. Преимущество этого детского садика было в том, что мама работала в парикмахерской, располагавшейся в доме напротив в полуподвальном этаже каменного дома, где на втором этаже в те годы располагался Госбанк, В течении дня она могла несколько раз навещать меня. После того, как время пребывания в садике заканчивалось, я переходил в парикмахерскую и до окончания работы мамы был там.

Потом я стал посещать детский садик номер четыре, размещавшийся в двухэтажном полукаменном доме на ул. Октябрьской, рядом с артелью «Швейпром» (ныне «Заря»). Как потом выяснилось, в этот садик в те годы ходила и моя будущая жена Альбина Шабалина. Я её в те годы, конечно, не замечал. В этом садике были уже ребята, жившие поблизости от меня. Это были Гена Демин, Валик Топоров и Толик Безсонов. Мы жили в домах, огороды которых сходились, хотя дома находились на разных улицах. В заборах были одним нам известные проходы, что позволяло ходить друг к другу, не выходя на улицу. Из девочек в нашу компанию входили Нина Воронина и Катя Бледных. Нина была приёмной дочерью маминых давнишних знакомых, тоже парикмахеров, и жила она в одном доме с Геной Дёминым. Катя была Нинина подруга, жившая в двухэтажном доме, напротив, по Октябрьской улице. Летом нашим любимым занятием была игра в прятки, зимой катание на санках.

Пожалуй, самым близким другом тех лет был Толик Бессонов. Дом его располагался через дом от меня по улице Урицкой, однако, забор между участками был общим. Это был частный дом, принадлежащий деду Толика. У деда было три взрослых сына. Двое из них Аркадий и Леонид жили с семьями вместе с дедом. Аркадий жил во дворе дома во флигеле. Леонид – в одном доме с дедом. Третий-Володя жил в Москве и работал на авиационном заводе. Когда я поехал в 1951 году в Москву поступать в Московский авиационный институт, он был моим первым советчиком и оплотом в Москве.

Дед Толика был «гробовых дел» мастер и превосходный маляр. Этим делом он занимался ещё до революции. Между нашими домами был большой сарай, в котором ранее, по рассказам, размещалась «гробовая лавка». Этот сарай для меня был таинственным. Особенно меня пугал гроб, который дед приготовил для себя заранее (впоследствии его на самом деле в нём и похоронили). Там же располагалась мастерская по приготовлению и хранению краски и малярных кистей. Особый интерес вызывала у меня ручная механическая краскотёрка. Ручку этой краскотёрки мы с Толиком по очереди крутили.

Тогда же я научился у деда Толика варить олифу из натурального льняного масла. Наука эта мне потом пригодилась, когда в 1946 году потребовалось красить пол в нашей комнате. По этому случаю я решил сварить олифу сам. Варка олифы – это большое искусство, варить надо было на медленном огне вне дома, до тех пор, пока не будет сворачиваться в трубочку гусиное перо. Олифа получилась на славу очень качественная, а краска на её основе очень прочная. Пол в полной сохранности простоял долгие годы. Во всяком случае, соседи, поселившиеся в нашей комнате после отъезда в 1962 году моей мамы на постоянное место жительства ко мне в Подлипки, его перекрашивать не стали.