Чтение онлайн

Но в одночасье всё может измениться. Это может оказаться пустой тратой времени: корабли могли полностью сменить курс, или же наблюдатели «Марвел» могли ошибиться, увидев лишь то, что ожидали увидеть, как это часто случалось при такой тактике «бей и беги».

Он вспоминал Болито, когда они впервые встретились, – письмо от Кэтрин его укрепило или обеспокоило – сказать было невозможно. Он неожиданно рассказал о своём детстве в Фалмуте и о благоговении перед отцом, капитаном Джеймсом Болито. Он сказал, что никогда не сомневался и не ставил под сомнение своё призвание морского офицера, хотя Эйвери втайне считал, что сейчас он чувствует себя более неуверенно, чем когда-либо.

О двух кораблях, о которых сообщалось, он сказал: «Если это противник, вряд ли они знают о поимке „Рипера“. Однако, если они действительно преследуют конвой с Бермудских островов, то, думаю, они нападут на нас. Они слишком привыкли к успеху. Возможно, это слишком рискованно».

Он мог говорить о ком-то другом или о каком-то отчёте, который читал в донесениях или в «Газетт». Эвери оглядел просторную каюту, привязанные по бокам пушки, книги и прекрасный винный холодильник с девизом Болито на крышке. То самое место, которое было взорвано и почернело в том бою, где люди сражались и погибали, а выживание казалось случайностью или чудом. Если он сейчас туда вернётся, то, вероятно, найдёт Болито всё ещё сидящим в кожаном кресле, читающим одну из своих книг, изредка касаясь пальцами письма, которое он открывал перед сном. Он провёл пальцами по волосам и позволил мыслям и воспоминаниям вторгнуться в его сознание. Словно она внезапно появилась в этой крошечной каюте, единственном месте, где он мог по-настоящему побыть один.

А что, если бы они не встретились? Он покачал головой, словно отрицая это. Это было лишь отчасти причиной. Мне тридцать пять лет. Лейтенант без перспектив, кроме как служить человеку, о котором я забочусь больше, чем я мог себе представить. Тот же лейтенант Скарлетт во время одной из своих многочисленных жарких перепалок намекнул, что ждёт лишь повышения в должности, собственной должности, пусть даже и незначительной. И когда-то это могло быть правдой. Казалось, для человека его положения не было другого выхода, никакой надежды; даже неизгладимое пятно военного трибунала не было бы забыто в высоких кабинетах адмиралтейства.

Я не мичман с круглыми глазами и не молодой лейтенант, которому ещё только предстоит узнать мир. Мне следовало остановиться на этом. Остановиться и забыть о ней… Она, наверное, смеялась над этим прямо сейчас. И он знал, что это разобьёт ему сердце, если он действительно поверит, что она такая.

Мне следовало бы знать. Морской офицер, доказавший свою храбрость в бою и в тяжкой борьбе за жизнь после ранения. Но когда дело касалось женщин, он был ребёнком, невинным. Но это не рассеивалось. Он всё ещё был здесь, и это было похоже на сон, что-то такое яркое и незапланированное. Что-то неизбежное.

Дом был почти пуст; ожидалось, что весь персонал прибудет только после того, как резиденция контр-адмирала сэра Роберта Милдмея в Бате будет окончательно закрыта и продана.

Она была так спокойна, так забавлялась, подумал он, его заботой о её репутации, уверяя его, что грозная экономка абсолютно преданна и сдержанна, а кухарка, единственный другой человек, живущий в доме, практически глуха. Он часто вспоминал это описание – преданная и сдержанная. Не имело ли оно двойного смысла? Что у неё было много романов? Он потёр лоб. Что она, возможно, сейчас принимает другого мужчину?

Он услышал шаги снаружи, цокот сапог капитана Меррика. Он, должно быть, обходил своих часовых, осматривая места в глубине тёмного корпуса, где день и ночь дежурили стражники. Ещё один человек, которого мучает личная боль: он не может заснуть, боится снов. Эйвери мрачно улыбнулся. И правильно сделал.

Он слегка приоткрыл ставню своего единственного фонаря, но вместо маленького пламени увидел большой огонь, наполовину красный, наполовину белый пепел. Она повела его за руку через комнату. «Сегодня ночью будет холодно».

Он попытался прикоснуться к ней, взять её за руку, но она отстранилась, её глаза были в тени, пока она наблюдала за ним. «На столе есть вино. Было бы приятно, как думаешь?» Она потянулась за щипцами, стоявшими рядом с корзиной с дровами.

«Позволь мне». Они стояли на коленях, наблюдая, как искры, словно светлячки, взлетают в дымоход.

Она сказала: «Мне пора идти. У меня дела». Она даже не взглянула на него. Позже он понял, что она не смогла.

Дом был похож на склеп, окна комнат выходили на улицу, и изредка доносился шум колес экипажа.

У Эйвери не было опыта общения с женщинами, за исключением одного короткого инцидента с француженкой, которая навещала больных и раненых военнопленных. Не было никакой привязанности, только потребность, настойчивость, из-за которой он чувствовал себя использованным и смутно униженным.

Он все еще не мог поверить в то, что произошло в Лондоне.

Она появилась на краю тени, вся в белом, босые ноги стояли на ковре, и только эти ноги освещались мерцающим светом костра.

«Вот я, мистер Эйвери!» Она тихо рассмеялась, а когда он встал от огня, «Вы говорили мне о своей любви». Она протянула руки. «Покажите мне».

Он держал ее, сначала нежно, а затем крепче, почувствовав изгиб ее позвоночника под своей рукой, и понял, что под тонким платьем она обнажена.

Тогда он впервые почувствовал, как она дрожит, хотя её тело было тёплым, даже горячим. Он попытался поцеловать её, но она прижалась лицом к его плечу и повторяла: «Покажи мне».

Он схватил платье и через несколько секунд снова обнял её, не в силах остановиться, даже если бы его чувства позволяли это. Он отнёс её к большой кровати и встал на колени, прикасаясь к ней, исследуя её, целуя от шеи до бедра. Он видел, как она подняла голову, наблюдая, как он сбрасывает одежду, её волосы сверкали, как живое золото в лучах солнца. Затем она снова легла на спину, раскинув руки, словно на распятии.

«Покажи мне!» Она сопротивлялась, когда он схватил ее за запястья и извивалась из стороны в сторону, ее тело выгибалось, когда он принуждал ее все ниже и ниже, обнаруживая, что она не может ждать, не желает сдерживать его желание.

Она была готова и притянула его к себе, страстная, нежная, опытная, глубоко заключив его в свое тело, пока они оба не истощились.

Она пробормотала: «Это была любовь, мистер Эйвери».

«Мне пора идти, Сюзанна», — впервые он назвал ее по имени.

«Сначала вина». Она приподнялась на локте, не пытаясь прикрыться. И не сопротивлялась, когда он снова к ней прикоснулся; она потянулась, чтобы снова спровоцировать и возбудить его, и тогда он понял, что не может её оставить. С первыми проблесками рассвета они наконец попробовали вино и снова присели у огня, теперь уже почти мёртвые в тусклом сером свете.

Остальное стало размытым, нереальным. Он снова нащупал одежду, пока она стояла и смотрела на него, совершенно голая, если не считать треуголки. Затем он снова обнял её, не в силах подобрать слов, его разум и тело всё ещё кружились от несбыточной мечты, ставшей реальностью.