Чтение онлайн

Ошибка, пустая трата времени? Или американцы снова их перехитрили? Разведка противника была беспрецедентной. Знать о Сент-Клере и видеть в его участии прямую угрозу некоему более масштабному плану – всё это было сравнимо с дерзостью, с которой они захватили «Жнец» и превратили преимущество в позор, весть о котором разнесётся по всему флоту, несмотря на, а может быть, и благодаря, наказаниям, которые понесут люди, взбунтовавшиеся против своего капитана и против короны.

Конвой был далеко и, должно быть, вышел в Атлантику. Скорость его движения была бы сравнима со скоростью самого тихоходного торгового судна, что стало бы настоящим испытанием для сопровождающих фрегатов и бригов. Но он будет в безопасности через несколько дней.

Перед тем, как покинуть Бермуды, Эвери сошел на берег, чтобы навестить первого лейтенанта «Рипера» в военном госпитале в Гамильтоне. Сам Болито хотел бы поговорить с единственным выжившим офицером «Рипера», который был рядом с его капитаном до жуткого и жестокого финала инцидента, но «Рипер» был членом его эскадрильи. Он не мог вступать в личные отношения с людьми, чьи ордера ему могли бы приказать подписать.

Капитан «Жнеца» был тираном и садистом – термины, которые Болито никогда не употреблял без серьёзных раздумий. Его перевели с другого корабля, чтобы снова сделать «Жнец» эффективным и надёжным боевым кораблём и восстановить его репутацию. Но в начале его пребывания на этом посту проявилась другая сторона его натуры. Возможно, его перевели с того корабля из-за его собственной жестокости. Любой капитан, плавающий в одиночку, должен был твёрдо держать в уме баланс между дисциплиной и тиранией. Только форгард с его редкими рядами Королевской морской пехоты стоял между ним и открытым мятежом. И даже если его спровоцировать, его нельзя было простить.

Тьяке спросил: «Приказы, сэр Ричард?»

Болито отвернулся от яркого света и увидел, что Йовелл и Эвери покинули каюту. Казалось, они оба понимали его желание лично посовещаться с капитаном флагмана: преданность, которая всегда его трогала.

«Мне нужно твоё мнение, Джеймс. Возвращаться в Галифакс и узнать, что происходит? Или остаться здесь и тем самым ослабить нашу эскадру?»

Тьяк потёр изуродованную сторону лица. Он видел письмо, переданное Болито, и сам удивился собственной зависти. Если бы только… Он подумал о вине, которое ему прислала Кэтрин Сомервелл, о тёмно-зелёном кожаном кресле, в котором сидел Болито, о её подарках и о её постоянном присутствии в этой каюте. С такой женщиной…

Болито спросил: «В чём дело, Джеймс? Ты же знаешь меня достаточно хорошо, чтобы высказаться».

Тьякке отбросил эти мысли, радуясь, что они не могут быть известны.

«Я полагаю, янки…» – он неловко улыбнулся, вспоминая Доуса, – «американцам придётся действовать очень скоро. Возможно, они уже начали. Информация контр-адмирала Кина о кораблестроителе, этом Сент-Клере, указывает на это. Как только у нас будет больше кораблей, как говорят Их Светлости, когда Бонапарт будет окончательно разбит, они столкнутся с блокадой всего своего побережья. Торговля, снабжение, корабли – всё без движения». Он помолчал и, казалось, принял решение. «Я говорил с Айзеком Йорком, и он настаивает, что такая погода продержится». Он снова одарил его лёгкой, обаятельной улыбкой, которую не могла скрыть даже его уродство. «А мой новый казначей уверяет меня, что у нас достаточно продовольствия ещё на месяц. Пипсы, возможно, немного скрипят, но мы справимся».

«Оставаться в этом патруле? Ты это мне говоришь?»

«Послушайте, сэр, если бы вы были каким-нибудь могущественным янки, имеющим в своем распоряжении хорошие корабли, пусть даже и «Лягушатники», что бы вы сделали?»

Болито кивнул, обдумывая это. Он даже мысленно видел незнакомые корабли так же ясно, как их видел в телескоп командир Боррадайл с запавшими глазами. Большие, хорошо вооружённые, свободные от любой власти, кроме своей собственной.

«Я бы воспользовался этим юго-западным ветром и пошёл на конвой, даже на данном этапе. Путь долгий и рискованный, если сталкиваешься с неизвестностью. Но не думаю, что для нашего человека это не так уж и неизвестно».

На палубе раздались приглушённые крики «Ура!», и он, встав с кресла, направился к кормовым окнам. «Вот и Альфристон, Джеймс».

Тьяк смотрел на него с нежностью и беспокойством. Каждый раз, когда ему казалось, что он знает этого человека, он обнаруживал, что ему есть чему поучиться. Он заметил, что Болито прикрывает левый глаз, и увидел печаль и самоанализ в его профиле, отражающем свет. Он думал о своём письме на том же маленьком бриге, о бесконечных милях и переездах с корабля на корабль, прежде чем Кэтрин Сомервелл откроет его и прочтёт. Возможно, он думал и о своей независимости совсем юного командира, когда каждый день был испытанием, но не бременем. Гордый и чувствительный человек, человек, которого Тьяк видел держащим за руку умирающего врага в последней и величайшей битве «Неукротимого». Который пытался утешить своего рулевого, когда сын Олдэя погиб в той же битве. Он заботился, и те, кто знал его, любили его за это. Остальные довольствовались легендой. И всё же именно ему предстоит отправить моряков «Жнеца» задыхаться на рее. Тьяк знал капитана «Жнеца» только понаслышке. Этого было достаточно.

Болито отвернулся от моря. «Согласен с тобой, Джеймс. Мы останемся на месте». Он вернулся к столу и разложил руки на открытых депешах. «Ещё день-другой. После этого время и расстояние могут стать помехой». Он улыбнулся. «Даже для нашего врага».

Тьяк взял шляпу. «Я подам необходимые сигналы нашим спутникам, когда мы изменим курс в две склянки, сэр».

Болито снова сел и откинул голову на тёплую зелёную кожу. Он вспомнил май в Корнуолле, буйство чистых красок, тысячи колокольчиков, сверкающее море… Скоро июнь. Он почувствовал, как его пальцы сжимают подлокотники кресла, которое она для него сделала. Пока-пока. Пока-пока…

Знакомые звуки затихли; солнечный свет больше не мучил его, ветер и руль направляли этот огромный корабль, словно уздечка.

И только тогда он вынул письмо из кармана пальто. И снова поднёс его к лицу, к губам, как это сделала бы она.

Затем он открыл его с большой осторожностью, все с той же неуверенностью, даже страхом.

Мой самый дорогой и любимый Ричард…

Она была с ним. Ничего не изменилось. Страх исчез.

Лейтенант Джордж Эвери, засунув ноги в кингстонный сундук, смотрел на подволок своей крошечной, зарешеченной каюты. Ноги то и дело скользили по мокрому настилу — матросы спешили убрать слабину бегучего такелажа.

Снаружи стояла кромешная тьма, звёзд было много, но луны не было. Он подумывал выйти на палубу, но знал, что будет мешать, или, что ещё хуже, вахтенные могут подумать, что его послали доложить о ходе дела. Он взглянул на свою мягко покачивающуюся койку и отказался. В чём смысл? Он не сможет заснуть, или, по крайней мере, ненадолго. Потом его начнут мучить сомнения. Он подумал о кают-компании, но знал, что там будет кто-то, такой же, как он сам, неспособный заснуть, или ищущий партнёра для карточной игры. Как погибшая Скарлетт, первый лейтенант «Неукротимого», когда тот перестал быть частным кораблём и впервые носил флаг Болито. Он так хотел иметь собственное командование и внешне был хорошим офицером, но его тихо сводили с ума растущие долги, неспособность перестать играть в азартные игры и отчаянная потребность выиграть. Ранее Эвери видел Дэвида Меррика, исполняющего обязанности капитана морской пехоты, сидящим в кают-компании с открытой книгой на коленях, чтобы не заводить разговор, но с неподвижным взглядом. Его начальник, дю Канн, погиб в тот день вместе со Скарлетт и многими другими, но повышение, похоже, не принесло ему никакой радости.

Он подумал об Альфристоне и о письме, которое видел между страницами книги на столе Болито. Зависть? Зависть была глубже. Ему даже было отказано в странном удовольствии прочитать вслух одно из писем Оллдея: от Униса он ничего не услышал, и Эйвери знал, что он встревожен, сбит с толку разлукой, которую не мог принять. Эйвери тоже видел его тем днём, неподвижно лежащим на палубе, в одиночестве, несмотря на суетливые руки вокруг. Он стоял на месте гибели сына, возможно, пытаясь понять смысл всего происходящего.

Он взглянул на свой маленький шкафчик, вспомнив о хорошем коньяке, который там хранился. Если бы он сейчас выпил, то уже не остановился бы.

Над головой снова загрохотали ноги. Корабль слегка изменил курс, ванты приглушённо барабанили. А что потом, завтра? Бриг «Марвел» приблизился к флагману ближе к вечеру. Насколько мог судить её командир, она заметила два корабля к северу, державших курс на восток. Он отвернулся, вместо того чтобы поднять сигнальный столб, и поступил мудро. Любое небольшое судно обратилось бы в бегство, если бы эти два корабля были вражескими.