Чтение онлайн

— Подпись об увольнении ваша?

— Моя. — Хаттон показал нижнюю часть страницы. — Видите «Хаттон Б., директор, 28 июня 1972». Это моя подпись, я ее узнаю, но не помню, как ставил. У меня есть подозрение, что мне эту бумагу принес кто-то из помощников, и я подписал не вдаваясь в подробности. У меня в день проходит десять-двадцать кадровых документов. Большинство рутина.

— Можете вспомнить кто принес эту бумагу?

— Не знаю. У меня не указано в журнале регистрации внутренних документов. — Хаттон откинулся на стул. — Это моя ошибка, не запомнил, и не записал.

— Митчелл, — сказал Дорси с порога, где он стоял с термосом в руке. — Это уже что-то.

— Послушайте, — сказал Хаттон. — Я не утверждаю, что это Коннелли в ангаре. Я только говорю, что я плохо помню его уход. И еще я говорю, что Коннелли был тихий, нормальный парень, без проблем по дисциплине. Уволиться в июне посреди контракта со штрафом это нерациональное поведение. Геодезисты в моем лагере получают сто восемьдесят долларов в день. За три летних месяца Коннелли отказался от шестнадцати тысяч долларов. Это много.

— Очень много.

— Это деньги, ради которых люди приезжают на этот мерзлый кусок дерьма.

— Где он жил в лагере?

— Барак номер семь. Геодезистов мы селим в седьмом и восьмом, два барака на восемь человек каждый. Сейчас в седьмом живут восемь геодезистов, среди них Эрни Бэйтс и Карл Йоргенсен. Они оба сейчас на смене, в семь утра ушли на трассу, вернутся к четырем.

— Соседи Коннелли по бараку. Кто они были?

— Те же. Бэйтс и Йоргенсен. Еще четверо других Дэвис, Соренсон, Камински и Лопес. — Хаттон перелистнул журнал по бараку номер семь. — В июне они все были здесь. Сейчас Дэвис уехал в Сиэтл, контракт закончился в октябре. Остальные на месте.

— Я бы хотел поговорить с Бэйтсом. Вызовите его по рации, если можно. Не дожидаясь остальных.

— Дать команду на возврат с трассы это плохая практика. Это паника, лишние разговоры. Если рабочие узнают, что геодезиста вернули по рации к шерифу, к вечеру все в лагере будут знать об этом. Это не помешает вашей работе?

— Не помешает. У вас и так сегодня все будут знать, что мы расследуем это дело. Это уже факт.

— Ладно, согласен. — Хаттон взял рацию со стола и нажал кнопку. — Иглс-семь, Иглс-семь, я Хаттон.

Из рации прохрипел голос:

— Хаттон, Иглс-семь, слышу.

— Бэйтса в лагерь, срочно. Не пугайте, просто скажите чтобы прибыл в мой кабинет.

— Через сорок минут будет, если не торопиться.

— Не торопитесь. Все нормально.

— Принял.

Хаттон положил рацию.

— Что будем делать сорок минут?

— Мы пока осмотрим барак номер семь.

Барак номер семь стоял в дальнем ряду жилых домиков, ближе к лесу. От административного здания мы прошли пешком по деревянным мосткам около ста ярдов.

Дорси шел первым, я за ним. Гул дизельных генераторов ровный, как фоновая музыка в дешевой забегаловке, такой постоянный, что вскоре я просто перестал его слышать.

У двери барака на скамейке сидел молодой рабочий в шапке «Дезерт Файтерс» и курил. Увидел нас, бросил окурок в банку из-под кофе с песком и встал.

На двери барака прибита табличка «БЛОК 7 — ГЕОДЕЗИСТЫ».

— Камински? — спросил Дорси. — Я шериф, а это специальный агент Митчелл из ФБР. Мы хотим осмотреть ваш домик.

Парень отошел в сторону:

— Без проблем, шериф, Хаттон уже предупредил. Если что-то нужно, скажите.

Мы втроем поднялись по ступеням и вошли в домик. Внутри это оказалось длинное узкое помещение сорок на двенадцать футов с низким потолком, обшитым сосновой вагонкой и лампами дневного света через каждые шесть футов.

По двум длинным стенам находилось восемь двухъярусных коек, по четыре на сторону. Еще столько же больших металлических шкафчиков «Стилкейс», по четыре с каждой стороны, у изголовья соответствующих коек.

В центре узкий проход, в нем небольшая печка-«пузатик» на жидком топливе, с тонкой жестяной трубой, уходящей в потолок. Печка работала, в помещении градусов шестьдесят пять по Фаренгейту, после улицы почти жарко.

В дальнем конце небольшая ниша с раковиной и зеркалом, на полке несколько туалетных принадлежностей, банка крема для бритья «Барбасоль», тюбик зубной пасты «Колгейт» и расческа.

Над раковиной голая лампочка на сорок ватт. Туалет в отдельном помещении на двадцать ярдов от жилых, общий для трех бараков.

На стенах висели личные вещи рабочих. Над одной койкой постер «Шевроле Корвет Стингрэй» семьдесят второго года, оранжевый, с белой полосой. Над другой фотография семьи, женщина с двумя детьми перед домом в Огайо или Висконсине.

Над третьей карта Аляски с обведенными местами трассы нефтепровода. Над четвертой фотография молодой женщины в свадебном платье.

У всех личные снимки, плакаты и мелкие предметы на полках. Один шкафчик стоял пустой, крышка открыта, внутри ничего, кроме пыли.

— Чей это? — спросил я Камински, указывая на пустой шкафчик.

— Коннелли. Пустой с июня. Никто еще не въехал, мне Хаттон сказал пока не давать никому. Странно, конечно, но я не возражал.

— Что странно, просьба не отдавать никому?

— То что Пол его перед уходом полностью вычистил. Обычно если кто уезжает, после него остается всякая мелочь, старая зубная щетка, банка с гвоздями, журнал с голыми женщинами. У Пола ничего. Как будто его тут вообще не было.

Я открыл шкафчик полностью. Высота четыре фута, ширина восемнадцать дюймов, глубина двенадцать.

Внутри три горизонтальные полки, одна у потолка для шапок, одна снизу для обуви. Все три пусты.

На задней стенке отслаивающаяся пленка лимонно-желтой защитной краски. На внутренней стороне дверцы три бумажные наклейки, остатки от прежних украшений.

Одна с эмблемой «Старого Молуоки», пивной компании, реклама в журналах в семидесятых, вторая наклейка федерального шоссе «US-30», идущего через всю страну, штат Орегон, третья переводная картинка медведя с надписью «Дикий мир Аляски».