Чтение онлайн

«Шедевр» Льва - сегодня без сомнения более пригодный к снятию тяжелейших нарушений сна, нежели к снятию самых заурядных сомнений в вопросах веры - сплошь и рядом (дадим хотя бы поверхностное представление об этом) выглядит следующим образом: «Рождение во плоти есть свидетельство человеческой природы, но рождение от Девы - знак бо жественной силы. О детстве Младенца можно судить по простоте его колыбели, о величии Всевышнего свидетельствуют голоса ангелов… Тот, Кого коварство дьявола искушает как человека, Тому как Богу служат ангелы. Голод, жажда, усталость, сон - очевидные проявления человеческой природы; но пятью хлебами накормить пять тысяч, дать самаритянке живую воду, так что испивший ее никогда вновь не испытает жажды, идти по воде, аки по суху, запретить ветрам и морю, чтобы сделалась великая тишина - несомненно проявления божественной природы. Не говоря о многом другом, если не может принадлежать одной и той же природе: скорбящим сердцем оплакивать умершего друга - и своим приказом вновь пробудить к жизни его, четыре дня пролежавшего в гробу; висеть на кресте - и день превращать в ночь и содрогать стихии; быть пронзенным гвоздями - и открыть врата рая уверовавшему разбойнику, то одной и той же природе не может принадлежать и: «Я и Отец - одно», и: «Отец больше, чем Я»152.

Вряд ли кто-нибудь воскликнет: «Отлично рыкнул, Лев!» 43.

Неудивительно, что критически настроенные историки догматики, как Харнак/ Harnack или Зееберг/ Seeberg, оце нивают Tomos Льва крайне отрицательно. Удивительнее то. что Эрих Каспар/ Erich Caspar не отказывает ему в «убедительности». «Убедительная пробивная сила для самых широких масс» - спору нет. Ведь самые широкие массы поверят во что угодно!153

Быть может, папскую затею, эту раздражающую бездуховную душевную экзальтацию, попытку per se 44 объяснить необъяснимое, облечь плотью призрак - лучше всего прокомментировать советом, который св. Иероним дал священнику Непоциану по поводу отношения к болтунам и пустомелям: «Предоставим же невеждам бросаться пустыми словами и бойкостью языка восхищать чернь. К сожалению, люди не редко слишком самонадеянны и пытаются объяснять то, чего сами не понимают. И в конце концов, объснив что-то другим, сами себе мнятся светилами. Нет ничего проще, чем дурачить простой люд и его сборища потоком слов, ибо чем меньше у слушателей знаний, тем легче добиться их восхищения»154.

С точки зрения умственных способностей, подавляющая часть блестящего соборного общества, в котором каждый десятый из высокочтимых господ не умел читать и писать, конечно же, представляла собой вышеуказанное «сборище». Что не мешало работе их органа речи. Ведь обсуждались не только и не всегда догматические проблемы, иногда можно было и промолчать под благовидным предлогом. Обсуждались и скандалы. Как, например, распря между эфесскими епископами Бассанием и Стефаном. Доходило до форменных потасовок, к таким сценам между отцами, ведомыми Святым Духом, что даже католик Георг Швайгер/ Georg Schwaiger «по большому счету» не видит разницы между Четвертым Вселенским Собором и «разбойничьим Собором» в Эфесе! Рейнгольд Зееберг/ Reinhold Seeberg, отмечая «исключительно безрадостное впечатление», к тому же подчеркивает, «что все протекало не менее бурно, чем на разбойничьем синоде». Ему почти дословно вторит Каспар/ Caspar. Протоколы заседаний наглядно показывают, что синодалы погрязли в собственных распрях и все быстро окончилось бы фиаско, если бы государственная власть не навязала им предельно жесткий регламент155.

Комиссары императора выражали неудовольствие «плебейскими» выкриками епископов. Те же визжали: «Мы кричим во имя благочестия и ортодоксии».

В то время как Диоскор. положение которого изначально было столь же безнадежным, как положение Нестория в 431 г. в Эфесе, остался верен себе и продолжал отстаивать свои взгляды, епископы, всего лишь двумя годами ранее восхищавшиеся им, единодушно отвернулись от него. Уже на первом заседании, вечером при свечах, было принято решение о его низложении. Его бессовестно предали. «Долой Ди-оскора-убийцу!» - кричали они и обзывали его «еретиком», оригенцем, хулителем на Св. Троицу, сластолюбцем, осквернителем реликвий, вором, поджигателем, убийцей, государственным преступником и т. д. Дело происходило на третьем заседании. 13 октября, когда он in absentia 45 был низложен146.

При появлении на Соборе Варсумы, заявившего о себе как о несторианце, вновь поднялась буря возмущения: «Долой убийцу!» Епископ города Кизикос кричал; «Он убил блаженного Флавиана. Он был там и кричал: забейте его!» Другие верховные пастыри вопили: «Варсума погубил всю Сирию». Варсума оставался непоколебим. Когда появился историк церкви, епископ Феодорит Кирский, верный друг Нестория и противник Кирилла, а одновременно «одна из величайших фигур того времени» (Камело/ Camelot), и даже «своеобразный Августин Востока» (Дюшесн/ Duchesne), «отцы» из Египта, Палестины и Иллирии огласили храм оглушительным ревом: «Вышвырнуть Иуду, врага Господа! Не называйте его епископом!» «Он еретик! Он несторианец! Долой еретика!» Но даже «Августин Востока», епископ Феодорит, враг Кирилла и друг Нестория, после недолгого сопротивления, предал его. Поначалу он заявлял: «Прежде всего, уверяю Вас, что я не претендую на епископство…» Поскольку именно на него-то Феодорит и претендовал. А когда ему пригрозили, что он не будет восстановлен в должности и вновь будет осужден, он заявил для протокола: «Пусть Несторий останется в ссыл ке, равно как и всякий, кто не признает Святую Деву Богородицей (theotokos), а также всякий, кто делит единственного Сына надвое… И в заключение: приветствую всех Вас!»

Лишь тринадцать прибывших с Диоскором египетских епископов нарушали единодушие. Они не признали Евтихия виновным и упорно отказывались принять догматическое послание Льва: «Нас убьют, нас убьют, если мы сделаем это». Ни уговоры, ни угрозы не помогали. Они настаивали по меньшей мере на отсрочке до выборов нового александрийского патриарха. Они желали сохранить верность вере отцов и предпочли бы умереть тут же, нежели быть забитыми камнями по возвращении в Египет. Все это происходило с большим пафосом, под громкие стенания епископов, и в результате от императорских чиновников была получена отсрочка до появления нового владельца александрийского патриаршего пре стола. И все же формула о «двух природах, как мы вскоре увидим, приведет к страшным эксцессам в Египте и Палестинe,S8.

Принятие двадцати семи канонов прошло для Рима почти без проблем (если не иметь в виду каноны 9 и 17, расширявшие права константинопольских патриархов). Но на заседании 29 октября был принят последний, «28-й канон», который доставил догматическим победителям: «Великому» Льву и папству - жесточайшую головную боль, церковно-правовую и церковно-политическую. Ведь этот канон стал «глубинной причиной всех будущих разногласий… и остается таковым по сей день» (Делгер/ Dolger)159.

Епископское собрание, видимо, подобным способом отомстило Риму, навязавшему ему при помощи императора догматическую формулу, и узаконило верховную власть патриарха Константинополя на всем Востоке. Ссылаясь на третий канон Второго Вселенского Собора (Константинополь, 381 г.), наделивший Константинопольского епископа «почетным верховенством», правда, вслед «за римским епископом», Халкидонский Собор теперь «уравнял в привилегиях» патриархов Рима и нового Рима (Константинополя). Кроме того, Константинополь получил право - в силу «издавна существующей традиции» (consuetudinem, quae ex longo iam tempore permansit) - посвящения в сан в епархиях Азии, Понта и Фракии. Это значило, что в этих епархиях епископ Константинополя получал право рукоположения в митрополичий сан. Тем самым, он кроме почетного верховенства обретал и юрисдикцию над огромной территорией на Востоке. Хотя за старым Римом и сохранялось право первенства, новый Рим получал такие же привилегии. Папские легаты, по-видимому, не имевшие инструкций для обсуждения конституционно-правовых вопросов, сознательно, но недальновидно проигнорировали решающее заседание, а на следующем - выразили самый решительный протест. В ответ на требование комиссаров представить каноны, на которые ссылались обе стороны, Пасхазий процитировал шестой канон Никеи, правда, в сфальсифицированной римской редакции. Этот канон в латинском варианте, датируемом 445 г., озаглавленный «De primatu ecclesiae Romanae», начинается со слов: «Римская церковь всегда обладала верховенством (primatum)». Однако эти слова представляют собой интерполяцию, т. е. позднейшую вставку, поскольку они отсутствуют в константинопольском варианте того же самого канона. Легат Луценций, епископ Геркуланума, усомнился в добровольности подписей и утверждал, что от-цов-синодалов одурачили, что они были принуждены, введены в заблуждение и поставили свои подписи под давлением. Ответом ему стало многогласное, если не единодушное «Никого не принуждали!» Некоторые верховные пастыри засвидельствовали, что они подписывались добровольно и не имеют возражений против принятого решения. Императорские секретари все скрупулезно внесли в протокол, затем состоялось голосование - и 28-й канон, вопреки протестам римской делегации, был принят: «Зачитанное одобрено всем синодом».

Естественно, Лев I был явно доволен решениями Собора, но лишь в той части, где они касались веры, «in sola fidei causa». Но вообще-то римлянин не желал уравнения в правах Рима и Константинополя, новой имперской столицы. В письме императору он признавался, что был «болезненно удивлен», когда дух тщеславия вновь нарушил едва восстановленный мир в церкви. Ведь в церковных делах должны царить иные, нежели в светских, принципы, «alia ratio est rerum saecularium, alia divinarum». Фактически же 28-й канон соответствовал принципу, четко сформулированному еще Антиохийским синодом (328/329 гг.), согласно которому цивильный статус территории определяет и ее церковный ранг. С императором Лев вел себя сдержанно, а вот с другими: св. Пульхе-рией, патриархом Анатолием и Юлианом Косским - он бушевал. Обуреваемый властолюбием, «архиепископ» Рима, как его славили синодалы после окончания Собора, не одобрял стремления Константинополя к верховенству, в сердцах называя зто: «необузданной алчностью», «безмерным превышением полномочий», «дерзким самомнением», «неслыханной наглостью» и попыткой (как говорится в письме к константинопольскому патриарху Анатолию, которому он писал, пожалуй, особенно резко) «подорвать самые святые каноны. Видимо, тебе почудилось, что настал благоприятный момент, чтобы, подчинив себе александрийский престол, который потерял свое второе по рангу место, и антиохийскую церковь, утратившую свое третье место, обесчестить всех митрополитов»'60.

Александрийское «папство» было сокрушено Римом в союзе с императором. Ныне же Лев, по всей видимости, опасался «папства» константинопольского, столичного. Опасался всерьез, поскольку Рим даже на Западе перестал быть столицей Империи; ею стала Равенна. Превознося Никейский Собор как «особо божественный» и уличая константинопольского патриарха Анатолия в «низменном властолюбии», Лев разносит в пух и прах Константинопольский «Вселенский» Собор 381 г. Он полагает, что «ровным счетом ничего не значит», если для собственной выгоды процитирована «рукопись, которую шестьдесят лет назад якобы сочинили какие-то епископы» - документ, который ни один из предшественников Анатолия не доводил до сведения апостольского трона. «Этот заведомо ущербный и давным-давно канувший в Лету (!) документ, ты теперь, по прошествии стольких лет, пытаешься подкрепить, выманив у братьев (халкидонских синодалов) мнимое одобрение…» В то время как греческая церковь в общем и целом придерживалась 28-го канона, Лев объявил (в письме к императрице Пульхерии) одобрение его епископами «недействительным» и отменил его «силой авторитета блаженного апостола Петра полностью и навсегда» (in irritum mittimus et per auctoritatem beati Petri apostoli, generali prorsus definitione cassamus)161.

Даже иезуит Алоиз Грильмайер/ Alois Grillmeier откровенно признает, что 28-й канон интересовал папу «явно больше, чем догматический итог Собора». Он признает, что Лев «нимало не вникал в реальное положение в восточных церквах»162.

При всем при том, этот папа делал вид, что он чрезвычайно заботливый и самоотверженный человек. «Я ощущаю себя настолько проникнутым любовью к сообществу братьев, - писал он своему константинопольскому сопернику, - что не удовлетворю просьбы ни одного из них, если знаю, что это пойдет ему во вред…» И не раз Лев маскировал под братскую любовь к ближнему свое безмерное честолюбие. Например, борясь против св. Илария Арльского (Галлия) - очередное противостояние двух святых - он завершает свое послание галльским епископам нижеследующими словами: «Мы боремся за право рукоположения в ваших провинциях, но делаем это не для себя, как, возможно (!), по своему обыкновению пытается представить Иларий, дабы ввести вас в заблуждение; мы взяли на себя заботу хранить это право для вас, дабы не было места новшествам и дабы никто не дерзнул свести ваши привилегии на нет»163.