Кристаллическая линия
Шрифт:
«Отдохни немного, Киллашандра. Это займёт ещё пару часов. Почему бы тебе не вытянуться на сиденье фургона-тягача? Оно достаточно широкое. Так ты сможешь отдыхать всю дорогу до Трифола».
«А ты, Биянко?»
Он ухмыльнулся, словно старый черный чертенок. «Возможно, я немного моложе тебя, Кристальная Певица Киллашандра. Но мы никогда этого не узнаем, не так ли?»
Она спала, измученная качкой и резкими движениями, но проснулась, когда Бианко открыл дверцу поплавка. Петли скрипнули в ноте до-диез.
«Хорошая пресса», — сказал он, увидев, что она проснулась. Позади, в грузовиках, усталые альпинисты что-то напевали себе под нос. Один из них был монотонным. К счастью, они добрались до деревни прежде, чем звук успел действовать ей на нервы. Грузовики отцепили, и альпинисты растворились в темноте. Биянко и Киллашандра продолжили путь по кислотной дороге обратно в Трефойл.
Было уже близко к рассвету, когда они подъехали к «Золотому дельфину».
«Киллашандра?»
«Да, Биянко?»
«Я у тебя в долгу».
«Нет, ибо мы обменялись любезностями».
Он издал грубый звук. И она улыбнулась ему. «Да, так и было. Но если тебе нужна цена, Бианко, то это твоё молчание по поводу кристальных певцов».
"Почему?"
«Потому что я человек, что бы вы о нас ни слышали. И я должен иметь эту человечность на равных, иначе однажды я разобьюсь о кристалл. Вот почему мы должны отправиться за пределы планеты».
«Вы не заманиваете мужчин обратно в Баллибран?»
«Ты пойдешь со мной в Баллибран?»
Он фыркнул: «Вы не сможете причинить вред Баллибрану».
Она рассмеялась, потому что он дал правильный ответ, чтобы успокоить себя. Пока лодка с брошюрами медленно двигалась, она подумала, слышал ли он когда-нибудь о пиве «Ярран». Охлажденное пиво сейчас было бы настоящим подарком.
Она спала под лучами солнца и проснулась на второй рассвет отдохнувшей. Она лениво нежилась в воде, так как курносый хозяин сообщил ей, что корабли-развалюхи все еще на подходе. В тот полдень Биянко приветствовал ее любезностями и не упоминал ни о каких прошлых, настоящих или будущих одолжениях. Он был достаточно стар, этот пивовар, подумала она, чтобы знать, чего не следует говорить.
Она размышляла, стоит ли ей покинуть Трилистник и порхать по планете. Будут и другие порты, которые стоит посетить, и другие рыбаки, которых стоит поймать в сети ее притяжения. Кто-то из них может оказаться достаточно сильным — должен быть достаточно сильным, — чтобы растопить в ней кристалл. Но она медлила и пила хармат весь день, пока Биянко не заставил ее пойти и что-нибудь съесть.
Она знала, что лодки-развалюхи уже пришвартовались еще до того, как измученные жаждой моряки толпами устремились к прибрежной дороге, скандируя свои просьбы. Она помогала Биянко наливать им стаканы по их требованию, смеясь над их удивлением, когда они увидели ее работающей за барной стойкой. Только Шэд Такер, казалось, не был удивлен.
Там же был и Оррик с Тир Од Нелл, дразнящий ее так, как мужчины веками дразнили барменш. Такер сидел на табурете в углу бара и наблюдал за ней, хотя и выпил немало спиртного, чтобы «отклеить язык от нёба».
Бианко заставил всех прекратить пить на время еды, чтобы заложить основу для дальнейшего веселья, сказал он. А когда они вернулись, то принесли гармонику, скрипку, две гитары и флейту. Столы были поставлены у стены, и началась музыка и танцы.
Это была хорошая музыка, правильная по звучанию, так что Киллашандра могла наслаждаться ею, притопывая ногой в такт. И это продолжалось до тех пор, пока музыканты не попросили об отсрочке и, оставив инструменты на барной стойке, не отправились на прохладный вечерний пляж, чтобы обрести второе дыхание.
Киллашандра танцевала так же горячо и задорно, как и любая другая женщина, она танцевала со всеми, кто хотел танцевать, включая Бианко. Все, кроме Такера, который стоял в своем углу и смотрел... на нее.
Когда остальные ушли остывать, она подошла к нему. Его глаза казались ярче на фоне нового красновато-коричневого цвета лица. Время от времени он ковырял свои руки, потому что у последних болванов в чешуе была кислота, разъедающая плоть, и в конце концов ему пришлось схватить часть голыми руками.
«Они заживут?» — спросила она.
«О, конечно. Завтра высохнет. Новая кожа через неделю. Не больно». Шэд равнодушно посмотрел на свои руки, а затем рассеянно продолжил сдирать с них с себя сухую кожу.
«Ты не танцевал».
Застенчивая усмешка тронула один уголок его рта, и он слегка наклонил голову, глядя на нее искоса.
«Я уже закончил свои танцы с рыбами в последние дни. В любом случае, я предпочитаю наблюдать».
Он слез с табурета, чтобы дотянуться и взять ближайшую гитару. Он взял аккорд и поморщился; он не видел, как она вздрогнула от диссонанса. Он слегка перебрал струны, повернув ручку настройки на прогоревшей струне соль, слегка поправил струну ми, снова взял аккорд и одобрительно кивнул.
Киллашандра моргнул. У этого человека был абсолютный слух.
Он начал играть мягко, в стиле, совершенно отличном от резких темпов предыдущих музыкантов. Его игра была сложной, а ритм — изысканным, но результатом стало тонкое изменение рисунка и тона, которое очаровало Киллашандру. Это была импровизация в лучшем виде, когда игрок был так же сосредоточен на воспроизводимой им мелодии, как и на своем единственном слушателе.
Красота его игры, красота его лица во время игры пронзили ее до глубины души. Когда его игра прекратилась, она почувствовала себя опустошенной.
Она наклонилась к нему, сидя на табурете, опершись локтями на колени и поддерживая подбородок руками. Он наклонился вперед, над гитарой, и нежно поцеловал ее в губы. Они поднялись, как один. Шад отложил гитару, чтобы обнять ее и крепко поцеловать. Она почувствовала шелк его обнаженной кожи под своими руками, тепло его сильного тела, прижавшегося к ее телу, а затем... Остальные хлынули обратно с оглушительным шумом.
«И хорошо», — подумала Киллашандра, когда Оррик неистово закружил ее в такт бурному танцу. Когда она снова оглянулась через плечо, Шад стоял в своем углу, наблюдая за ней с легкой улыбкой на губах, его глаза все еще были устремлены на нее.
«Он слишком молод для меня, — сказала она себе, — а я слишком хрупкая оттого, что слишком много живу».
На следующий день она мучилась, должно быть, первым похмельем за столетие. Она достаточно упорно трудилась, чтобы его заработать. Она лежала на пляже в тени и старалась не двигаться без необходимости. Никто не беспокоил ее до полудня — по-видимому, все остальные тоже мучились похмельем. Затем большие ступни Шэда остановились на песке рядом с ее тюфяком. Его колени хрустнули, когда он наклонился над ней, и его непреодолимая рука сдвинула на затылок широкополую шляпу, которую она надела, чтобы защититься от яркого солнца.