Чтение онлайн

План «не поехать кукухой» оказался столь же надёжным, как бумажный зонт в ураган. Следующий день начался не с бодрящего кофе и решимости, а с оглушительного звона будильника и осознания, что лекция по «Истории магических династий» пройдёт ровно в то же время, когда мои веки будут весить по тонне.

Учёба превратилась в сизифов труд. Я сидел на парах, кивая головой, в то время как профессора сыпали датами, именами и договорами о разделе сфер влияния. В тетрадях вместо конспектов роились каракули — бессмысленные спирали, рожицы и вопросительные знаки. Единственным проблеском было то, что Катя Волкова, заметив мою тотальную прострацию, снова, со вздохом глубокого презрения, подвинула ко мне свою идеальную тетрадь. Я списывал, не вникая, чувствуя себя контрабандистом, перевозящим через границу драгоценный, но абсолютно непонятный груз.

А потом был Питомник. Если вчера там пахло страхом, то сегодня запах стал гуще, тяжелее — пот, навоз, псина и что-то ещё, металлическое, почти как запах крови.

Работа была каторжной. Существа, обычно относившиеся ко мне со странным подобострастием, сегодня были на взводе. Гримпсы скалились и кидались калом, кракен бился о стены аквариума так, что по стеклу пошли паутинки трещин. Даже обычно флегматичный болотный тролль огрызался и рычал, когда я пытался сменить ему воду.

И были перемены. Физические. Я застыл перед клеткой медведя-мутанта с тремя глазами — того самого, что обычно тыкался влажным носом мне в ладонь. Его шкура, обычно грязно-бурого цвета, стала неестественно белой, будто его вымыли хлоркой. Но не это было самым страшным. Костяные пластины, растущие у него вдоль позвоночника и на боках, которые раньше напоминали хрупкий панцирь, теперь выглядели как полированная, прочнейшая броня. Они тускло поблёскивали в свете магических шаров, и когда он повернул ко мне одну из своих голов, в его трёх глазах светился не знакомый туповатый интерес, а холодная, чужая ярость.

Я получил свои царапины. Не от медведя — до его клетки я, почуяв неладное, даже не подошёл близко. Меня цапнула за руку маленькая, похожая на летучую мышь с шипами тварь, когда я менял ей поилку. Обычно она просто пищала и вилась вокруг. Сегодня же она впилась зубами так, что кровь брызнула. Рана была неглубока, но жгла как от кислоты и подозрительно медленно затягивалась, даже когда я прижёг её мазью. Потом меня чуть не сбил с ног разъярённый волк-перевёртыш, сорвавшийся с цепи — на его глазах проступила кровавая сетка капилляров.

К концу дня я был насквозь. Пах потом, грязью, кровью и этим всепроникающим, тревожным запахом звериного страха. Усталость была такой, что кости ныли. Я вышел из Питомника, когда уже смеркалось, и прислонился к холодной стене, глядя, как последние лучи солнца догорают на острых шпилях академии. План «не сойти с ума» провалился с треском. Безумие было не во мне. Оно витало в воздухе, засело в клетках Питомника, светилось в чужих глазах. И эти царапины на руке пульсировали тупой болью, напоминая, что граница между наблюдателем и участником в этой странной игре стирается всё быстрее.

Этот день начинался как редкая удача. Мартин, всё ещё бледный и нервный, махнул рукой: «Отдыхайте, граф, Вы и так вчера вымотались. Да и они сегодня… спокойнее». «Выходной». Слово звучало как музыка.

Пары прошли в каком-то сонном, ленивом режиме. Преподаватели бубнили что-то о периодизации истории магии, а я, укрывшись за широкой спиной Громира, а потом за стопкой книг Зигги, благополучно делал вид, что меня не существует. Волкова, сидевшая рядом, лишь периодически фыркала, глядя, как я прячусь, но даже её ядовитые комментарии в этот день казались фоновым шумом. Я уже почти поверил, что план «тихий день» сработает. Что я смогу добраться до комнаты, рухнуть на кровать и погрузиться в благословенную, немыслимую пустоту, где нет ни шипящих кошек, ни дрожащих от ярости тварей, ни древних пророчеств.

Именно в этот момент, переступив порог своей комнаты, я увидел его. Конверт лежал на моей подушке, будто ждал. Ни совы, ни слуги. Просто появился.

Он был из плотного, кремового пергамента, пахнущего дорого и чужеродно. Запах был сладковатым, удушающим, с ноткой специй и чего-то металлического — как парфюм, которым пытаются скрыть запах крови. Лиловая сургучная печать с оттиском мелкого, изящного герба.

Я взял его. Бумага была холодной на ощупь. Вскрыл — сургуч хрустнул с таким звуком, будто ломалось что-то хрупкое.

Глаза пробежали по строчкам. Сначала медленно, потом быстрее. Читал ещё раз. Каждое слово, каждый изысканный, ядовитый оборот впивался в сознание как заноза. В горле встал ком — не страха, а чистой, белой ярости. Такое чувство, будто меня схватили за лицо и ткнули во что-то мерзкое и липкое, от чего невозможно отмыться.

Я не помню, как вышел из комнаты. Письмо было зажато в моей руке так сильно, что бумага смялась, а острые края конверта впились в ладонь. Я шёл по коридорам академии, не видя ничего вокруг. Студенты шарахались в стороны, завидев моё лицо. Дыхание было тяжёлым и ровным, как у зверя перед прыжком. В висках стучало одно: «Женское общежитие. Сейчас».

Я не думал о последствиях. Не думал о Лане, о правилах, о том, что это может быть ловушкой. Во мне кипела простая, примитивная ярость, требовавшая немедленного действия. Я шёл, сжимая в кулаке этот листок пахнущей беды, и мои шаги, тяжёлые и быстрые, отбивали на каменных плитах один-единственный ритм: «Ты что удумала?!». День без приключений был отменён. Автором отмены стала эта бумага, а адресом явки — длинный коридор, ведущий к дверям женского крыла.

Я дошёл до нужной двери. На ней висела изящная табличка с гравировкой — «Апартаменты Её Высочества». Воздух вокруг пахл тем же удушающим парфюмом, что и письмо. Я не стал ждать, не стал церемониться. Два резких, отрывистых стука в дверь — и тут же, всей тяжестью плеча, нажал на ручку и ввалился внутрь.

Дверь захлопнулась за мной с оглушительным хлопком, от которого задребезжали хрустальные подвески на люстре. Я стоял, перекрывая собой выход, и срывающимся от ярости голосом бросил в полумрак комнаты:

— Это как, блять, понимать?!

В комнате раздался пронзительный, испуганный крик. Мария отпрыгнула от своего туалетного столика, инстинктивно прикрыв руками грудь. Она была в одних лишь кружевных трусиках цвета слоновой кости. Её алые, обычно уложенные в сложную причёску волосы, были распущены и спадали на плечи и спину влажными, тяжёлыми волнами — видимо, она только что собиралась или вышла из ванной. Её зелёные глаза, широко раскрытые от шока, смотрели на меня, полные неподдельного ужаса и смущения. На её щеках играл яркий, смущённый румянец.

Рядом с ней замерли, как изваяния, две служанки в скромных, но дорогих платьях — те самые, что я видел при императорском дворе. У одной в руках была щётка для волос, у другой — шёлковый халат. Их лица выражали полнейший ступор и ужас.

— Роберт! — выдохнула Мария, её голос дрожал.

Я даже не взглянул на служанок. Мой взгляд, горящий холодным гневом, был прикован к ней. Я просто гаркнул, не отводя глаз:

— Вон! Оставьте нас. Сейчас же.

Служанки вздрогнули, переглянулись в панике, а затем устремили вопросительные взгляды на свою госпожу. Мария, всё ещё прикрываясь, с трудом кивнула, давая молчаливое разрешение. Они, шаркнув и низко поклонившись, почти побежали к двери, юркнули в щель и скрылись.

Когда дверь снова закрылась, в комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая только моим тяжёлым дыханием и тихим, прерывистым всхлипом Марии.

— Что это такое?! — прошипел я и швырнул смятое письмо. Оно упало к её босым ногам, проделав короткую дугу в воздухе.

Мария замерла. Её взгляд упал на бумагу, затем снова поднялся на меня. Она сглотнула, и в её глазах промелькнуло что-то кроме страха — вина, паника, растерянность.

— Тебе… не понравилось? — тихо, почти шёпотом, спросила она, и в её голосе прозвучала детская, испуганная надежда, что это всего лишь вопрос вкуса, а не объявление войны.