Легенда о Фейлель
Шрифт:
Динаэль почувствовал, как за ним закрылся Переход.
Дину вдруг подумалось, что Судьба снова благосклонна к нему. Ведь совсем недавно он страдал оттого, что его мир останется без Охранного Оберега. Но его тревоги рассеялись — возник новый Оберег, а сам Динаэль успел укрепить Границы своего мира… Совсем недавно душа волшебника разрывалась на части от сознания, что Эливь будет жить в чужом мире среди чужих людей, чувствовать своё одиночество и не понимать причин его. Но теперь Дин точно знал, что любимая вернётся домой, вспомнив родных и друзей. Конечно, она будет оплакивать его, своего мужа, единственного для неё, но она будет среди своих: дети, внуки — все будут рядом… Совсем недавно он боялся, что ему не достанет сил на бой с Авенезером. Сегодня он знал: пусть трудно, пусть через боль, но он победит, он сумеет заставить Смерть подождать, пока светлое дело завершится, пока зло будет уничтожено. И случится это сегодня…
В темноте зимнего утра волшебник ощутил спящих вдалеке солдат Тёмной Армии, угадал мечущегося в гневе Авенезера, обнаружившего, что путь в мир, который он мечтал поработить, закрыт. И закрыт надёжно. Теперь все помыслы Колдуна обратились на Верховного Мага. Он жаждал отомстить тому за разрушенные планы. И путь к этой зловещей цели лежал только через Элизу Марис. Чародей понял, что Динаэль вернётся за ней: увидеть и умереть. Так рассчитывал Авенезер. И был близок к истине. С той только разницей, что Динаэль шёл к дому Мариса как к единственному месту, где сможет свидеться с Тёмным Колдуном, чтобы сразиться с ним…
Дин вздохнул и легко исчез, растаял в воздухе, оставив Авенезера ещё немного позлиться и пометаться в бессильной ярости вдоль надёжно запертой Границы, пока он, волшебник и врач Динаэль Фейлель, сам не позволит Колдуну обнаружить своё присутствие…
Элиза снова видела во сне малыша с мягкими рыжими кудряшками и светлыми ясными глазами. Мальчик улыбался, словно говорил: «Всё хорошо, когда всё правдиво…»
Элиза открыла глаза. Ночник в её спальне бледно горел. На улице было ещё темно.
Мадам Марис подошла к окну и приподняла занавеску. Тёмное высокое морозное небо усыпали искры ярких мерцающих звёзд.
В спальню негромко постучали. Элиза откликнулась. Вошла Виля Оски, которая временно, ухаживая за больной мадам Марис, поселилась в комнате напротив спальни своей госпожи.
— Простите, мадам, — проговорила Оски. — Я услышала шаги в вашей комнате и забеспокоилась, всё ли в порядке?
— Спасибо, Виля, — благодарно проговорила Элиза. — Ты так заботишься обо мне…
Мадам Марис помолчала. Потом решилась и произнесла:
— Я хочу сказать Эшеру правду. Это, мне кажется, лучше, чем мучить и его, и себя… Я не помню нашей прежней любви и не могу возродить это чувство… Как ты думаешь, Виля, он простит меня?
Оски напряжённо смотрела в глаза Элизы.
— Девочка моя, — наконец проговорила она, — я искренне привязалась к тебе. Ты самое светлое существо, какое мне приходилось видеть… И я, честно признаюсь, не понимаю, что и как могло связать тебя с Марисом… Если он узнает, что я говорю сейчас, он, как минимум, вышвырнет меня из дома… Но я скажу. Тебе не нужно его прощение. Тебе как можно скорее надо уходить отсюда… Этот дом, этот жестокий и грубый мир, мир Эшера Мариса, не для тебя… Просто уходи… Поживи пока у меня или… сразу иди к Денису Джою…
Элиза покачала головой.
— Спасибо, Виля, — она нежно обняла Оски. — Но я должна поговорить с Эшем. Он мой муж.
Элиза опять выглянула в окно. По небу прокатилась звезда.
— Звёздочка, милая, — прошептала мадам Марис, — пусть всё станет на круги своя…
В конце заснеженной улицы в жёлтом свете фонаря появился бездомный бродяга: сгорбленная нелепая фигура, неуклюжая походка, широкие грязные штаны и огромные, явно не по размеру, стоптанные ботинки, замусоленная мешковатая куртка, замызганная, натянутая на самые брови вязаная шапка и дырявые дряхлые перчатки — типичный представитель своего класса в огромном многоликом городе.
Бродяга доковылял до красивой ограды богатого дома недалеко от площади, на которую выходила улочка, и, прислонившись к кирпичной кладке одного из столбов, бросил отрешённый взгляд на полуосвещённое окно второго этажа, где очень красивая женщина в дорогом синем шёлковом халате задумчиво и мечтательно следила за падающей звездой… Дин по губам прочитал её желание…
— Милая моя, бедная моя, — прошептал он, — прости меня… Я мечтал подарить тебе счастье, а принёс столько бед и боли…
Элиза бросила взгляд вниз, на заснеженный двор и улицу. Было тихо и пустынно. Она опустила занавеску, поправила волосы и вышла из комнаты.
Мадам Оски, перекрестив свою госпожу со спины, тихонько направилась к себе.
Бродяга судорожно вздохнул. Сердце Дина сжало словно тисками.
Элиза вошла в спальню Эшера. Тот сразу проснулся и, сев на кровати, зажёг ночник.
Сейчас в пижаме и с взъерошенными волосами он был как-то трогательно нелеп и беззащитен. А, может, Элизе так только казалось…
Мадам Марис подошла к постели мужа и села рядом с ним.
— Прости, что разбудила тебя, — тихо проговорила она. — Но мне подумалось, что нет смысла ждать и мучиться долее…
— Я всегда рад тебе, — Эшер взял жену за руку. Элиза прямо посмотрела ему в глаза.
— Эш, — быстро заговорила она, — ты хороший… очень хороший… Но я не помню… не помню нашей любви… И не могу полюбить тебя снова…
Марис держал её за плечи. Руки его дрогнули.
— Милая моя, — прошептал он, — подожди… ещё немного…
В висках у Элизы стучало. Она, кажется, плохо соображала, что происходит.
Эшер вдруг провёл тыльной стороной ладони по её бровям, щеке, подбородку…
Элиза закрыла глаза. Голова болела… Но она вспомнила этот жест: его жест, только его, когда весь мир исчезал, и оставались только они — он и она…
Дин едва устоял на ногах — боль, нестерпимая боль Яда, пронзила его с головы до ног…
Элиза слегка наклонила голову набок… Сейчас его пальцы скользнут по другой скуле, ладонь повернётся к её лицу, она прижмётся к ней щекою и он поцелует её в губы…
— Я люблю тебя, Дин… — прошептала она и прижалась щекой к повернувшейся к ней ладони.
Яркая вспышка озарила комнату.
Бродяга замер. Боль, сковывающая всё его тело, внезапно исчезла.
Он отчётливо услышал слова Эливейн:
— Я люблю тебя, Дин…
В окне второго этажа, где недавно тоже зажгли ночник, блеснула яркая вспышка.
Дин перемахнул через забор и, утопая по колено в снегу, пустился к расчищенному и ярко освещённому крыльцу дома Марисов.
Эшер застыл, словно его облили ледяной водой.
Эливь в ужасе распахнула глаза и сдавила руками виски… За одно мгновение в её сознании промелькнула вся её жизнь: детство и юность, любовь и семейное счастье, лица всех, кого она знала и любила, и те двое — старик и подросток, пришедшие на приём в её кабинет, — а потом Марис, Авенезер… Вика и Вера… Денис Джой с так знакомо закушенной губой…