Чтение онлайн

??

Собрание старост и актива курса проводилось каждую неделю, и на сегодняшнем у Вани не было сил. Он сидел в Императорском зале молча, иногда делая пометки в блокноте абсолютно без энтузиазма, который охватывал его прежде. Классные руководители зачитывали список необходимых дел, раздавали новое расписание на неделю, подводили итоги после первого месяца учебы, говорили об обрядах, которые необходимо было провести в листопаде, и не раз упоминали о Морной сече.

Это состязание, о котором не судачил только ленивый, вызывало у Третьякова раздражение: слишком много внимания уделялось тому, в чем участвовать им, второкурсникам, явно не предстоит. Вратники выбирались среди лучших учеников третьего курса, и те явно соберут команду из своего ближайшего окружения.

Он сидел на четвертом ряду позади всех старост, склонивших головы и что-то записывающих, а у него слипались глаза. Почти растекшись в кресле, лениво водил дорогой перьевой ручкой по бежевому листку, только чтобы не привлекать к себе внимание учителей. Пень-Колода, объявив, что на следующей неделе урок по Стихиям пройдет в непривычное вечернее время, отпустила всех восвояси. Ее голос, как всегда громкий и ровный, наконец стих, и Ваня с облегчением поднялся с места, двинувшись вдоль ряда к проходу. Всего на их потоке среди всех общин было шестнадцать старост, и сейчас все они нестройным рядом направлялись к выходу, задевая друг друга плечами.

Голова болела, а во рту сохло, и сильно хотелось пить, а потом лечь и уснуть, наплевав на большой список домашних заданий и практик, которые необходимо было провести. Свет в зале приглушили, и сразу полегчало, когда глаза перестало резать от белого неестественного свечения.

Последние недели после бала в Екатерининском все словно шло не той дорогой. Каждый его шаг сопровождался волнами событий, от которых скоро начнутся крошиться зубы. И хоть ему, в отличие от яриловцев, отработки не назначили, но и без этого учеба скатилась по наклонной. Уже два раза классрук вызвал его к себе на разговор выяснить, что происходит, но Ваня только пожимал плечами. Появились “хвосты” по “Нумерологии”, которая казалась ему скучной, да и на факультативы он ходил через раз, не находя в себе для них сил. Он и сам не мог объяснить, что на него так действует. Будто уныние, в которое принарядилась природа в октябре, потеряв все краски и силу, облепило его тело, которое и так не способно было самоочищаться и требовало периодической помощи. Кажется, психологическая ему тоже скоро понадобится.

София, еще недавно не дававшая ему прохода, в очередной раз переключила свое внимание на Полоцкого, который, Ваня мог поклясться, ни взглядом, ни словом не отвечал настырной девчонке. Однако Софию это не останавливало. Как не останавливало и то, что Яромир продолжал ходить с Мирославой, не дававшей Мирской спокойно уделять внимание ее другу. Яриловка частенько переглядывалась с Ваней, будто это была их общая проблема. Но только Морозова ошибалась. В отличие от нее, для которой Яромир был другом, для Третьякова София стала той, ради которой он в свое время прекратил общение с Полоцким, а с ним они дружили с самых малых лет. София была яблоком раздора, которое каталось между ними, заигрывая то с одним, то с другим. И, если Яромир воспринимал это за блажь глупой девчонки, то Третьякова ситуация выжигала изнутри.

Он чувствовал себя неполноценным, хотя знал, что его семья обладает по силе совсем чуть меньшей властью, что была в руках у Полоцких. Они были так же обеспечены, обзавелись многочисленными связями, у него самого был секрет, по сути такой же тяжелый и страшный, как и у Яромира. Но она раз за разом предпочитала Полоцкого, и от этого у Вани внутри скреблись кошки от бессилия. Он не знал, любил ли ее настолько, чтобы отпустить к старому другу и дать им быть вместе. Смотрел на нее, когда она общалась с подружками, улыбалась или поправляла рыжие длинные волосы, и определенно хотел быть рядом. Но в итоге рядом с ней ему было столь же трудно, как и вдали от нее. Отношений не выходило, и никто из них даже не заикнулся о возможной помолвке. Раньше иногда целовались, появлялись где-то под руку, но стоило Яромиру хотя бы посмотреть в сторону хорсовки, как ее будто подменяли. Какой-то замкнутый круг…

— Эй, ты в порядке? — вдруг тихий голос вывел его из липких мыслей, и Ваня, вздрогнув, уставился на Иванну. Она, прижимая к себе большой блокнот в кожаном переплете, смотрела на него с волнением во взгляде. Ее светлые волосы, заплетенные в две косы вперемешку с цветными нитями, которые пушились на концах, мгновенно стали краснеть на самых кончиках.

Вот странность, но Иванна заговорила с ним со дня рождения Владимира Полоцкого впервые. Обычно кивала при встрече или отмалчивалась, если они оказывались в одной компании, что, впрочем, случилось всего раз. Между Ваней и Яромиром повисло безмолвное недопонимание и чувствовалось напряжение, о котором никто из парней не хотел говорить. Поэтому и общие встречи стали редкими, хотя до дня Новолетия такими не были. Он опустил взгляд и с удивлением отметил, что голенище ее школьных сапог расшито маленькими изображениями рыже-красных лисиц с пушистыми хвостами, вдыхавших аромат желтых цветов.

— Вань?

— Ой… — он прочистил горло и несколько раз моргнул, будто скидывая наваждение. — Что ты спрашивала?

Они уже как раз вышли из Императорского зала, и мимо них прошли последние старосты, а за ними и классруки. Иванна отошла в сторону, пропуская их, и Ваня неохотно последовал за ней: уйти было бы неприлично. Они встали у каменной чаши, в которой нагревался и светил кристалл, мигая от магического напряжения.

— Ты не заболел?

— Нет, с чего ты взяла?

— Да ты… какой-то не такой, — она улыбнулась ему, будто боялась показаться чересчур навязчивой или обидеть.

— Устал.

— О! Ясно, прости…

— Слушай… — Ваня вздохнул и, размяв шею, провел рукой по каштановым прямым волосам, зачесав их назад. — Я, кажется, ничего не записал, — он махнул блокнотом, в котором и правда делал записи только в начале собрания, но к концу совсем растерял силы и интерес. — Можно я у тебя перепишу?

— Да, конечно! — Иванна, глядя на него во все глаза, кивнула. Парень был каким-то дерганным, но в это же время лицо его то принимало равнодушную маску, то кривилось, будто от боли. В чем была причина — она, естественно догадывалась, ведь знала, кем был Ваня. Это ее… пугало, но еще ей было его жаль. — Тогда отдашь блокнот, как перепишешь. Но не задерживай у себя, мне он нужен…

— О, так давай я прям сейчас перепишу? — вдруг спросил парень, сам не понимая, откуда взялась такая прыть, ведь еще пять минут назад он не мог заставить себя записать даже слово от классруков.

— Сейчас? А где?

— Ну вот хотя бы в нише. Тогда не придется задерживать блокнот, — Ваня улыбнулся, как делал раньше — широко и открыто, от чего около его глаз поползли небольшие морщинки-смешинки.

— Ладно…

Иванна, все еще прижимая к себе блокнот, пошла по коридору, который вел к школьному корпусу. Ниши частенько прятались за гобеленами, и служили местом уединения многих учеников, а еще там всегда было теплее, чем в широких коридорах с высокими потолками, и это тоже привлекало многих, кто постоянно мерз в суровых условиях Подгорья.

Ваня не успел отдернуть плотную ткань гобелена, как кто-то, кто вышел из соседнего коридора, окликнул его.

— Третьяков!

Он неохотно повернулся, увидев идущего в их сторону Тихомирова. Тот был одет в широкую белую косоворотку и спортивные штаны, на плечи был накинут ферязь. Женька, ускорив шаг, остановился около парня и девочки, улыбнувшись им.

— Ванют, тебе поклон! — шутливо подмигнул ей Тихомиров, и Иванна кивнула в ответ, улыбнувшись. — Я вас отвлек?

— Нет…

— Да.

Ваня кинул взгляд воспаленных глаз на озадаченную Иванну, а Женька нахмурился, услышав такие полярные ответы.

— У нас дело по старостату. Чего хотел? — Третьяков повернулся к Тихомирову, окончательно отпустив гобелен, и тот снова закрыл проход в нишу, где маняще горела свеча.

— Да с тобой переговорить.

— Неожиданно.

На самом деле, Ваня абсолютно не хотел ни пересекаться, ни, тем более разговаривать с Женькой. Его гложил стыд за то, что тот застал его в том состоянии, в котором не должен был никто видеть. Проявлять слабость при ком-то — сильно выбивало из колеи, и сейчас Тихомиров снова напомнил ему о его промахе.