Чтение онлайн

Ещё в двадцатом году, сразу после войны, в дом забрался и умер там бродяга, притом нашли его далеко не сразу — именно от него осталось тёмное пятно в холле, на которое Юстафия обратила внимание. Труп пролежал несколько месяцев, и странно ещё, что запах выветрился.

Много мрачных моментов, вот только эта цепочка драматических событий являла собой срез истории страны в её самый неспокойный период. В других местах в смутные годы пропадало не меньше людей.

История беспризорника могла быть очередной байкой вроде школьной пугалки про Чёрного Двоечника. Рабочий, бессемейный человек неопределённого рода занятий, запросто мог податься в другие места в поисках лучшей доли. Слуга… Учитывая, что в день его исчезновения был задушен подушкой в своей постели тот самый офицер, бегство для него служило единственным способом выжить.

Но всё же подозрение о проходе в другой мир было справедливо, и проверить это стоило. Свежая история с Лосем не позволяла от себя отмахнуться. Сейчас времена тоже не самые благополучные, но всё же таинственное исчезновение из запертого дома — событие из ряда вон.

Будет забавно, если окажется, что все эти оптограммы, пластинки и карты создал один из последних Сорок, мечтавший стать писателем.

— Блоган, я что ещё сообразил, — вдруг вмешался в разговор Вейлен. Грач бросила на него короткий взгляд, но смолчала, дав возможность высказаться. — А с какого ляда там эти картинки-то до сих пор висят? Там же детский приют после Столпорушения был, пусть и недолго, неужели такие вот образины оставили для детей?

Вопрос оказался более чем интересным. Осот явственно смутился, заёрзал, забормотал что-то невнятное…

— А это вообще чьи оптограммы, карты и пластинки? — с холодком спросила Юстафия.

— Разумеется, Сорок! — взвился историк. — Вы что же, подозреваете, будто я это всё устроил, что это моя мистификация?! Да как вы смеете, я…

— В таком случае ответьте на вопрос. Пока то, что я вижу, мне не нравится.

Куда легче предположить, что все «сокровища» краеведа были поделками Хомяка — вот уж у кого имелись средства на любые причуды, но Осоту об этом слышать не обязательно.

Упирался он недолго, а после с большим смущением признался, что это его рук дело, а мотивом был страх. И признаться он стеснялся именно в этом.

Большинство его музейных экспонатов собрались именно тогда, когда особняк очищали под приют. Антиквариат детям не требовался, но если вынести тяжеленную крупную мебель не стали и пытаться, вознамерившись использовать на месте, то всяческую мелочь, по тем или иным причинам не растащенную предшественниками, охотно отдали Осоту. Большинство директор школы принял покладисто, а вот при виде оптограмм вздыбился и сказал — только через его труп. И предложил определить образины на помойку, а лучше всего — в костёр.

Самоотверженный и беззаветный служитель старины и старого особняка, Осот, конечно, не мог уничтожить такую ценность, утащил оптограммы домой. Он полюбил вечерами перебирать их и разглядывать детали, но получил неожиданный побочный эффект: ночные кошмары. Постепенно ему начало казаться, что твари на изображениях шевелятся и наблюдают за ним с подозрением.

Привычка перебирать богатства прошла, а страх не просто остался, но креп день ото дня.

Одновременно с этим на кошмары жаловались обитатели особняка, и Осоту виделась зловещая связь. Ему казалось, что дух последнего Сороки недоволен тем, что изображения изъяли с их мест. Потом выяснилось, что детей мучили дурные сны из-за одной из нянечек, которая весьма талантливо рассказывала бедным детям страшилки, её уволили, но долго приют в особняке всё равно не продержался. По самым прозаическим причинам: ветхое здание, плохая проводка, не самые подходящие для жизни условия.

Приют, перезимовав, перебрался в куда более приличное место, свежеотремонтированное, а Осот, немного помаявшись, отнёс и развесил на место оптограммы. Только парочку оставил в школьном музее, самых безобидных: на одной был очень странный пейзаж, а на другой — что-то вроде громадного мохнатого человека, тоже ростом около трёх метров, рядом со всё тем же господином в старомодной одежде. Эти две директор скрепя сердце разрешил оставить: они не производили столь гнетущего впечатления, как остальные.

Юстафия так и не поняла, какой реакции на свои откровения Осот ждал. Ей объяснения показались правдоподобными, и хотя версию с фальсификацией нельзя было сбрасывать со счетов, но, по совести, обвинять в этом Осота… Оптограммы — даже сейчас весьма дорогостоящее развлечение, а обычный, магически неодарённый человек, каким был краевед, не мог сделать их сам даже с оптографом.

Вопрос Подорожник задал интересный во всех смыслах: оптограммы пережили многое и непонятно, как вообще уцелели. Осот прояснить детали не сумел. Они висели на своих местах, когда он мальчишкой пробирался в заброшенный старый дом, причём, с его слов, и комната совершенно не изменилась. Пережили на той же стене и безвластие Столпорушения, и недолгую оккупацию во время Большой войны.

Местные, которых пригоняли в особняк работать, до смерти боялись этого узкого глухого коридора и этих образин, а вот фергальский офицер Блатц, занявший «Сорочье гнездо», говорили, с интересом перед ними простаивал.

— Вы думаете, они как-то связаны с порталом? — сделал неожиданный вывод Осот. — Действительно, как я раньше не подумал… Может, я сам и нарушил работу, когда забрал из особняка перед размещением там приюта, а потом в неправильном порядке развесил? — ужаснулся он. — Но что же теперь делать?! Я, разумеется, верну две оставшихся, но как…

— Не горячитесь, Блоган, — поморщилась Юстафия.

— Как же не горячиться, если в этом тонком деле может быть важна каждая мелочь, а я сам, своими руками разрушил систему!

— Как минимум, беспризорник пропал до вашего вмешательства, — немного остудила она лихорадочный пыл Осота.

— Да, правда… и рабочий тоже! — сдулся он. — Но всё же нужно их повесить обратно! Для чистоты эксперимента, так сказать.

Осот быстро вернулся в привычное состояние нервного оживления, и Юстафия позволила себе пораженческую мысль о том, что этому историку надо не музей организовывать, а лечить голову. Но расспросы продолжила.

У краеведа в итоге просидели больше часа. Кое-что полезное почерпнули, хотя большинство вываленной им информации к расследованию не относилось и мало интересовало Юстафию. Какое ей дело до стиля, в котором раньше было оформлено «Сорочье гнездо», или до каких-то других интересных домов в городе, к которым порой уносило увлечённого историка? Но Грач старалась без нужды не перебивать: мало ли какая капля полезной информации выскочит в самый неожиданный момент!

Найдя в лице приезжего следователя благодарного слушателя, который не отмахивался от завиральных теорий и благосклонно принимал самые фантастические версии, Осот расцвёл, оживился и не желал её отпускать, но у него, к облегчению утомившихся слушателей, начинались уроки.

Не считая фантазии про портал в другие миры, безусловно полезными были крупицы сведений о старой планировке дома. Прежний вид этой странной комнаты-мешка, рядом с которой тогда не было библиотеки, отсутствие парадной лестницы — вряд ли Осот стал бы выдумывать подобные заурядные вещи. Сохранность карт и пластинок, которые почему-то никого не заинтересовали до краеведа. Сохранность оптограмм.