Чтение онлайн

— У вас, как я понимаю, есть теория, объясняющая все странности? — подбодрила Юстафия.

— О, разумеется. Если подумать, догадаться нетрудно, — снисходительно улыбнулся он. — Я совершенно уверен, что Сороки нашли проход в другой мир и пользовались им. Отсюда и благосостояние рода, никто из членов которого не состоял на службе, не владел хорошими землями, производствами или рудниками. Оптограммы, карты, записи разговоров — это же явно результаты исследования соседнего мира! Или нескольких миров. Да и таинственное исчезновение людей это прекрасно объясняет: портал всё ещё существует! — торжественно заключил он с блеском в глазах.

Спорить Юстафия не спешила. Не только потому, что спорить с фанатиками бесполезно, а Осот явно был фанатиком. В кажущихся бредовыми рассуждениях имелось немалое рациональное зерно. Грач не верила в то, что одна семья втихую открыла секрет путешествия между мирами, но и полностью отрицать такую вероятность нельзя, учитывая исторический опыт.

Каждый ребёнок знал, что люди пришли в этот мир из своего, вероятно гибнущего. Больше трёх тысяч лет прошло с того момента, который сейчас называли Столпотворением. Официальная версия тех событий гласила, что две сотни магов открыли проход в этот мир — или, вернее, создали его, — а сами превратились в каменные Столпы, закрепившие ткань нового мира и не позволившие ему схлопнуться. Следом за ними пришли выжившие.

В те годы границы были достаточно тесными, но потихоньку мир рос. Он растягивался, как мягкое тесто, под весом расходящихся в разные стороны разумных. Поначалу граница, до которой можно было добраться от Столпов, находилась совсем близко, но люди селились к ней впритирку, и края всё отдалялись и отдалялись.

Столпы были основой мира — и магии, проводниками силы в мир. Магия зарождалась только в детях людей, связанных со Столпами, и на этом долгое время зиждилась власть аристократии. Кровью пары окроплялся Столп во время брачного обряда, и это позволяло сохранять наследственную власть и магию. Поначалу.

Долгое время эти устои никто не мог оспорить, но мир продолжал расти, порой даже рывками, когда в него вдруг попадали такие же беженцы, как и люди. Последним и самым ярким примером стало сравнительно недавнее, и трёхсот лет не прошло, явление драконов вместе с их горами.

В какой-то момент землетрясение разрушило несколько окраинных Столпов, и в этой местности безо всякой кровной привязки начали рождаться маги, равно как и на остальных новых землях. Всё это особенно массово происходило в Белоземье, что закономерно: три тысячи лет назад княжеству достался скромный клочок земли на окраине. Тогда никто не задумывался, что это — счастливый билет и с годами Белоземье станет самым большим государством заметно разросшегося мира.

Аристократия старалась сохранить власть, безродных магов поражали в правах, преследовали, но бесконечно это, разумеется, продолжаться не могло. Недавно, в девяносто первом году — три тысячи сто девяносто первом от Столпотворения, если точнее, — началось то, что теперь называли Столпорушением. Великий переворот, гражданская война, низвергнувшая в Белоземье основы прежнего мира — и Столпы, на которых тот покоился. Теперь официальная доктрина утверждала, что эти каменные истуканы не порождали магию, а ограничивали её, так что в стране после переворота не осталось ни одного целого. И маги продолжали рождаться, причём даже в большем количестве, чем лишь укрепили идеологов революции.

Это было одной из причин, которые привели к Большой войне — попытке соседей уничтожить Белоземье. Потому что и за границей народ начал задавать неудобные вопросы: если возможна жизнь без тирании старых родов, то почему люди должны терпеть?

Впрочем, это уже совершенно другая история, а что касается параллельных миров… Они несомненно существовали. Проблема в ином: их мир не отпускал тех, кому предоставил убежище. Это подозревали давно, а явление драконов окончательно подтвердило теорию. Они не успели утратить секрет межмирового перехода, вот только здесь старая, знакомая схема не работала. Мир этот в окрестных называли Маяком, или Убежищем, — и сторонились, потому что полагали ловушкой. Рукотворный мир, место прибежища отчаявшихся, которым нечего терять — и больше некуда бежать.

Официально. А что там было на самом деле — Юта не интересовалась и вряд ли хоть кто-то знал точно.

— То есть вы полагаете, что этот воплощённый ночной кошмар с оптограмм — реально существующие жители сопредельных миров? — медленно проговорила Юстафия.

— Не хотелось бы с такими встретиться, — пробормотал Вейлен.

— Это стереотипы! — возмутился Осот, ясно давая понять, что сам-то он от подобной встречи не отказался бы — а может, и жаждал её. — Сороки уверенно ходили туда-обратно, никто из них не сгинул в неизвестности. Значит, как бы ни выглядели эти соседи, они договороспособны!

— Это возможный вариант, спасибо, — не стала спорить Грач. — Но мне хотелось бы прояснить ещё несколько обстоятельств. Когда именно в доме случился пожар?

Вопрос пришёлся по адресу. Осот явно расстроился, что идею параллельных миров отложили в сторону, но удовлетворился тем, что его не стали клеймить сумасшедшим и приняли умозаключения благосклонно. А говорить о «Сорочьем гнезде» он мог и в другом контексте.

Пожар приключился почти двести лет назад, когда отец последнего из Сорок был совсем молод и уехал в путешествие с обретённой женой. Тогда в доме погибли все немногочисленные родственники и здание тоже пострадало.

— Значит, все эти диковинки — собственность предпоследнего Сороки или даже последнего? — сделала вывод Юстафия.

— Да, пожалуй, — удивился Осот. — Я как-то не подумал, а это правда логично… Вряд ли оптограммы и документы пережили бы тот пожар! Впрочем, справедливости ради, сложно сказать, насколько он был сильным, документальных подтверждений не сохранилось, — уточнил он.

— Как их хоть звали? — опомнилась Грач. — Этих последних представителей.

— Последним был Фулат Сорока, его отец — Макр. Дальше по порядку…

— Давайте не углубляться так далеко. Я ведь правильно понимаю, что в те времена никто бесследно не пропадал?

— Ну вы же понимаете, что в те времена никто «траву» не считал, и если кто из крестьян исчез — могли и не хватиться, — снисходительно поговорил историк.

— Но слухов с конкретными именами не ходило? — с нажимом повторила она.

— Я о таких ничего не знаю, — с досадой признал Осот. — Да и во времена Хомяка ничего подобного не зафиксировано.

— В любом случае от тех историй следов уже не найти, лучше сосредоточиться на более свежих и задокументированных происшествиях, — предложила Юстафия, и собеседник нехотя кивнул, принимая очевидное. — Кто ещё пропал до Лося?

По всему выходило, что загадочные исчезновения и вообще подозрительные события — действительные, с именами и датами, — начались со Столпорушения. В смутные годы этот дом попеременно занимали революционеры, интервенты из Фергала — ближайшей страны и разжиревшие местные банды, и Осот не мог уверенно сказать, что именно там происходило в смутное время. Отчего-то им всем там было словно мёдом намазано, хотя в городе имелись и другие, куда более богатые особняки.

Сразу после Столпорушения, в девяносто шестом, пропал беспризорник — шайка мальчишек залезла в особняк не то поживиться, не то из куража. В двести втором, когда в «Сорочьем гнезде» организовывали приют, сгинул рабочий. Во время Большой войны, когда дом занял один из высокопоставленных офицеров (из всё того же Фергала, одного из зачинщиков Большой войны), пропал слуга из местных. И вот теперь — Лось.