Чтение онлайн

Вейлен воодушевления не разделял: Грач производила гнетущее впечатление. Ничего ужасного в ней, конечно, не было, инквизитор как инквизитор. Даже из лучших представителей этой профессии: с чувством юмора, к мелочам не цепляется, не безумная фанатичка, которой всюду мерещатся заговоры.

Злую шутку с ним сыграло прежнее знакомство. Вейлен пытался втолковать самому себе, что той задорной смешливой девчонки больше нет и нужно к товарищу Грач подходить по-новому, не опираясь на прежний опыт, но — не получалось. Дошло до того, что ему приснилась сумбурная ерунда про Юстафию с раздвоением личности, в которой одна её половина хотела расстрелять другую и его заодно.

Да и визит в «Сорочье гнездо» сказывался. Вейлен не боялся этого места, но — не любил, хотя и по нетривиальной причине. Плевать на тьму в подвале, тяготили заброшенность и разруха. Неприятно ассоциировались с минувшей войной, её последствиями, босоногим детством. Да и компания инквизитора…

Красивая, даже несмотря на шрам, молодая женщина в этом месте предстала чем-то хищным, опасным и по-настоящему жутким. Она подобралась и напружинилась, словно готовилась на кого-то броситься, даже как будто заострились черты лица — то ещё зрелище, прямой путь к фобии. Он очень пожалел, что навязался в компанию и расследование, но бояться и отступать было поздно, сейчас это выглядело бы уже слишком подозрительно. Оставалось надеяться, что первое впечатление пройдёт.

Осот встретил инквизитора с распростёртыми объятиями. Если его и смутили её возраст и внешний вид, то недостаточно, чтобы перевесить радость от появления представителя власти. Юстафия не успела толком поздороваться и назваться, а историк уже принялся вываливать на неё свои переживания и радости.

Блоган Осот выглядел так, что заподозрить в нём приличного члена общества было довольно трудно. Венчик седых волос вокруг лысины — дыбом, серые глаза слегка косят, да и черты лица настолько несимметричные и негармоничные, что любого художника за точный его портрет раскритиковали бы в пух и прах, обвиняя в незнании анатомии. Высокий, худощавый, с наметившимся брюшком и длинными руками, в застёгнутой не на ту пуговицу рубашке и коричневом костюме с вытертыми и засаленными до бурого цвета локтями — та ещё картина. Типичный опустившийся пропойца, хотя Вейлен точно знал, что склонности к бутылке историк не питал, ему собственных странностей хватало.

Длинные белые пальцы Блогана, узловатые и неожиданно крупные, пребывали в непрестанном движении, выдавая натуру нервическую и вызывая исключительно неприятные ассоциации. Каждый раз, встречаясь с ним, Вейлен изо всех сил старался не смотреть на эти руки и очень сочувствовал ученикам. Среди них учитель истории носил меткое со всех сторон прозвище Книжный Червь. К чести Осота, о такой кличке он знал и совершенно на неё не обижался, считая справедливой. Порой казалось, что он испытывал от неё противоестественную гордость.

— Блоган, давайте начнём с того, что я задам несколько вопросов, — наконец прервала его поток сознания Юстафия, когда все трое расположились в пустующем классе. До сих пор из Осота били ключом разрозненные сведения, в которые Грач даже не пыталась вслушиваться.

— Ох, да! Правда что. Вы же тут следователь, — улыбнулся тот. Ехидства в тоне Юстафия предпочла не заметить и посчитать, что оно ей привиделось. — Слушаю внимательно, что вы хотели спросить?

— К давней истории особняка мы обратимся позже, а пока начнём с Икрата Хомяка, покупки им и перестройки дома. И того периода, когда «Сорочье гнездо» было обитаемым.

Последующий допрос Подорожник слушал с интересом и — что уж там! — с восхищением. Было чему поучиться, он сам так не умел. Юстафия ни разу не позволила историку погрузиться в малоинтересные ей дебри, выясняя ответы на интересующие вопросы дотошно и последовательно.

Осот подтвердил давний интерес Хомяка к дому. На самом деле туда постоянно лазали какие-то мальчишки и почти все в своём детстве проходили период увлечения проклятым особняком и его историей, просто кто-то перебаливал в лёгкой форме, а у кого-то это переходило в хроническую. Постоянно придумывали некие ценности, спрятанные внутри, но у каждого поколения это было что-то своё, ни одной устойчивой легенды не ходило. Так что понять, что именно заинтересовало Хомяка, вот так сразу не удалось.

Уверенно ответить, какие стены сохранились при перестройке, историк не мог: старых планов дома не осталось, новых тоже не было. Но зато готов был поручиться, что оптограммы, привлекшие внимание Юстафии, остались от Сороки.

— Да-да, вот эти самые! — обрадовался он предъявленной страховидле. — У меня тоже пара есть… исключительно в музейном запаснике, не подумайте дурного! — поспешил заверить он. — Мы здесь, при школе, с ребятами собираем небольшой музей города и надеемся, что когда-нибудь он вырастет в большой и настоящий. Детям такие образины не очень-то покажешь… То есть дети-то куда менее впечатлительные, да вот директор наш не одобряет, приходится соответствовать!

— Насколько они старые, эти оптограммы? Вы проводили экспертизу?

— Где уж нам. Но был тут один энтузиаст изобразительного искусства… До войны ещё, погиб, бедолага, в самый первый год. Добровольцем ушёл, а вы же знаете, как тяжело тогда было!..

— Что он сказал об оптограммах?

— Вероятнее всего, не позже сотого года. Девяносто четвёртого, если точнее, что-то там новое в этом деле открыли, я не запомнил. Но это не главное, вы же обратили внимание на очень необычный сюжет? Они все такие! Как полагаете, как подобное возможно?!

— Я не строю предположений на основе столь скудного материала, — уклонилась от ответа Юстафия. — А что ещё из «Сорочьего гнезда» оказалось у вас в музее?

— О, прекрасный вопрос! Идемте, я охотно всё покажу! — оживился он.

Несмотря на все восторги Осота, в его коллекции из старого дома было очень мало интересных инквизитору вещей. Да, бесспорно, многие из них представляли художественную ценность, кое-что досталось музею даже от первых хозяев. Например, красивым часам в резном деревянном корпусе было больше трёхсот лет, принадлежали они руке довольно известного мастера и сейчас стоили больших денег. Всё это годилось для музея, и весьма приличного, но к загадкам особняка отношения не имело.

Из необычного попалось несколько географических карт с толстой тетрадью описаний. Выглядели они понятно и привычно, с соблюдением общепринятой масштабной сетки и условными топографическими обозначениями. Странность состояла в том, что таких мест в природе не существовало. Юстафия с ходу подобного бы не определила, не настолько хорошо она знала географию, но это своевременно пояснил Осот.

А ещё имелась пара старинных граммофонных пластинок столетней давности без опознавательных знаков.

— И что на них записано? — полюбопытствовала Грач. — Можно как-то прослушать?

— К сожалению, с этим трудности. Есть граммофон из «Сорочьего гнезда», но он сломался несколько лет назад, всё никак не починим. Запись… Весьма гнетущее она производит впечатление, вот что я скажу. Несколько голосов говорят на непонятном языке — или языках. И голоса эти под стать изображениям на оптограммах, если вы понимаете, о чём я, — глянул он заговорщицки. — Словно бы потусторонние. Конечно, я могу допустить, что это какой-то из редких диалектов нашего мира, и зловещими речи кажутся из-за хрипов старого проигрывателя и плохого качества записи. Но… простите, товарищ инквизитор, при всех прочих — не могу!