Чтение онлайн

Еще более критические оценки дали многие ученые. Так, крупный историк-экономист Ю. П. Бокарев считал хрущевскую реформу «крайне дорогостоящей мерой, которая привела к падению курса рубля в связи с нарушением баланса между товарной и денежной массой в условиях сохранения старой системы финансирования и дотаций». Следствием этого стало повышение розничных цен на многие категории товаров, а наиболее плачевное положение сложилось в аграрном секторе, поскольку «переданные селу миллиарды новых рублей не привели к росту производства и снижению производственных издержек, а напротив, сделали убыточными не только отдельные предприятия, но и целые отрасли». Более того, падение покупательной способности рубля поставило под сомнение его платежеспособность в международных расчетах, сузило сферу его действия как средства обращения внутри страны и за рубежом, так как выезжавших за рубеж советских граждан ограничили по обмену рублей на иностранную валюту, а внутри страны ввели чеки Внешпосылторга, которые отоваривались лишь в сети магазинов «Березка» [865] . Впрочем, через полтора десятилетия Ю. П. Бокарев отозвался о хрущевской реформе более позитивно, указав на то, что она, например, упростила системы планирования и расчетов во всем народном хозяйстве страны [866] . Столь же позитивно о хрущевской реформе писали И. И. Кучеров и А. О. Гусейнов [867] . Причем последний автор даже уверял, что хрущевская деноминация «явилась прямым и необходимым следствием сталинской денежной реформы 1947 года», которая, «несмотря на все ее положительные стороны, не привела денежную и товарную массы в относительно устойчивое равновесие на протяжении хотя бы нескольких ближайших экономических циклов, что оказало сильное влияние на развитие инфляционных процессов в 1950-е годы». В то же время И. А. Чуднов в своей докторской диссертации «Теория и практика денежных реформ в СССР», напротив, заявил, что деноминация 1961 года — «это технически совершенное, политически нейтральное мероприятие, завершившее тридцатилетний (с кредитной реформы 1931 года) период формирования советской денежно-кредитной системы и положившее начало новому, почти тридцатилетнему периоду ее относительной стабилизации. С начала 1960-х годов она приобрела устойчивость и более не нуждалась в финансовых маневрах и денежных реформах» [868] .

Другие авторы, довольно поверхностно изучавшие эту реформу, обращали внимание лишь на отдельные ее аспекты. Так, В. С. Пушкарев считал, что она, «осуществленная на высоком техническом уровне», фактически свелась к простой деноминации, не решив назревших задач по стабилизации денежного обращения, а, напротив, породив прирост денежной массы, инфляцию и рост розничных цен. В. А. Шестаков уверял, что приравнивание советского рубля к доллару действительно упростило расчеты на мировом рынке, но сам обмен денежных знаков не затронул цены, хотя и протекал в условиях нарастающего дефицита товаров и продуктов. Именно поэтому правительство вынуждено было пойти на повышение розничных цен, что вызвало недовольство граждан и стихийные выступления рабочих. Наконец, В. Д. Белоусов утверждал, что правительство провело классическую деноминацию, не имевшую вообще особого смысла, поскольку главной целью реформы было изменение золотого содержания нового рубля в русле хрущевского лозунга «догнать и перегнать» капиталистов, зафиксированного в новой партийной программе. Однако сам замысел сделать рубль более весомым, чем американский доллар, воплотили «наивными» методами, и повышение золотого содержания рубля могло иметь какой-то смысл, если бы Советский Союз вошел в Бреттон-Вудскую систему и МВФ, однако он так и остался «замкнутой денежной единицей» [869] .

И все же, как совершенно справедливо полагают целый ряд современных авторов (А. А. Чикин, Д. М. Дегтев, Н. Ф. Поляков, Н. А. Кричевский [870] ), так же как и автор этих строк, с учетом всех обстоятельств, особенно последствий этой хрущевской реформы, она оказалась губительной для нашей страны и в ближайшей, и в отдаленной перспективе, поскольку:

— резко подорожал весь импорт, и зарубежные товары ширпотреба, которые для большинства советских покупателей всегда были малодоступны, теперь вообще перешли в разряд предметов роскоши. Причем, как считает тот же профессор Н. А. Кричевский, задача снять ажиотажный спрос на импортный ширпотреб, объем которого в конце 1950-х годов был равен промышленному импорту машин и оборудования (24–25%), и стала одной из главных причин искусственного удорожания всего импорта с целью поднятия собственного производства, а фактической реализации скрытой, но вполне традиционной протекционистской политики, к которой довольно часто прибегало и царское правительство;

— розничные цены в государственной торговле изменились ровно в 10 раз, но на колхозном рынке только в 4–5 раз. В результате такой разбалансировки цен начался довольно быстрый и неконтролируемый отток ценных продуктов из государственной торговли на сильно подорожавший колхозный рынок, что очень больно ударило по благосостоянию значительной части простого народа и, напротив, положило начало тотальной коррупции в советской госторговле, поскольку руководители многих продовольственных магазинов через своих агентов стали массово сбывать весь самый ходовой товар, в частности мясо, колбасы и молочные продукты, на колхозный рынок, одновременно выполняя план государственных продаж и получая от этой вполне нехитрой операции существенный навар в собственный карман;

— по оценкам экономистов, в течение 1962–1963 годах скрытый рост цен в государственной торговле составил более 60%. Особенно тяжелая ситуация сложилась в регионах, поскольку если в Москве, Киеве, Минске и Ленинграде и в других столицах союзных республик положение в госторговле хоть как-то контролировалось местными властями, то в значительной части даже краевых и областных, и особенно районных центров многие виды продовольственных товаров практически полностью исчезли из государственной торговли и плавно перетекли на колхозный рынок. В результате этого «сталинское» магазинное изобилие, столь характерное для всех 1950-х годов, в одночасье сменилось пустыми прилавками, поэтому, чтобы хоть как-то компенсировать этот отток основных продуктов, прежде всего мяса и колбас, на колхозный рынок, было принято решение повысить розничные цены в государственной торговле. И уже 31 мая 1962 года вышло печально знаменитое Постановление ЦК и Совета Министров СССР «О повышении цен на мясо-молочную продукцию», ставшее детонатором массового недовольства граждан, квинтэссенций которого стал Новочеркасский «бунт», о котором более подробно мы писали в одной из прошлых наших работ [871] .

Кстати, еще одной причиной проведения денежной реформы, а на самом деле сознательной девальвации рубля, как это ни покажется странным, стало то самое пресловутое «черное золото». Дело в том, что в первое послевоенное 20-летие — в 1945–1965 годах — в нашей стране произошел колоссальный рост добычи нефти — с 19,4 млн. до 241,7 млн. тонн. Причем этот рост заметно ускорился со второй половины 1950-х годов, когда полностью завершилось освоение огромного Волго-Уральского нефтеносного региона, получившего название «Второй Баку». Уже в 1955 году было добыто 70,8 млн. тонн нефти, и с этого момента ее производство только стремительно росло [872] . При этом ее экспорт в том же 1955 году был по-прежнему невелик — 2,9 млн. тонн сырой нефти и 5,1 млн. тонн нефтепродуктов, то есть на круг всего 8 млн. тонн. Так вот, именно это обстоятельство и подвигло Н. С. Хрущева в мае 1960 года при поддержке ряда самых влиятельных членов Президиума ЦК, прежде всего Ф. Р. Козлова, Н. В. Подгорного и А. И. Микояна, буквально продавить решение о начале широкомасштабного экспорта сырой нефти за рубеж.

Надо сказать, что в первые послевоенные годы экспорт нефти, а также нефтепродуктов был очень незначителен и во всей валютной выручке страны составлял менее 4% всего ее внешнеторгового баланса. В основном этот очень небольшой экспорт шел в страны СЭВ, которые (за исключением Румынии) были лишены собственных источников «черного золота». Это был своего рода ответ на действия США, которые важной составной частью плана Маршалла считали именно нефтяные поставки в Европу по известной фразе Г. Трумэна, заявившего, что «без нефти этот план мертв». Поэтому очевидно, что нефтяные поставки играли в тот период не только политико-экономическую, но и явную идеологическую роль. Хотя не менее важной причиной такого положения вещей было и то, что все 1950-е годы один баррель (бочка) сырой нефти на мировом рынке стоил примерно 2 долл., или 9 руб., а себестоимость ее добычи и транспортировки составляла 9-10 руб., то есть экспорт «черного золота» за рубеж был просто нерентабельным. Рентабельным он мог стать только тогда, когда за доллар давали бы значительно больше рублей, чем прежде. А так как при Н. С. Хрущеве в условиях резкого повышения добычи нефти стал расти ее экспорт за рубеж, то необходимо было срочно изменить соотношение доллара к рублю. Теперь при изменении курса валют баррель сырой нефти в пересчете на советские дензнаки стал стоить уже 2,7 «новых», или 27 «старых» рублей, то есть в 2,25 раза больше, чем при И. В. Сталине. В этой ситуации при вполне стабильных мировых ценах на сырую нефть и при сохранении стабильной себестоимости экспорт нефти стал довольно выгодной штукой. Поэтому к концу хрущевского правления годовой экспорт вырос до 43,4 млн. тонн нефти и 21 млн. тонн нефтепродуктов, то есть увеличился соответственно в 15 и 4,1 раза. При этом, как особо подчеркнула очень авторитетный специалист по истории нефтегазового комплекса страны М. В. Славкина, «помимо количественного роста, обращает на себя внимание тот факт, что в конце 1950-х гг. происходит принципиальная перестройка структуры нефтяного экспорта. Если до 1960 года преобладали поставки нефтепродуктов, то после — уже сырой нефти. Фактически экспорт нефтепродуктов стабилизировался на одном уровне — порядка 20–30 млн. тонн, в то время как экспорт сырой нефти стал демонстрировать устойчивый ярко выраженный рост» [873] .

Таким образом, хрущевская реформа была не простой деноминацией и даже девальвацией рубля — она принесла всей экономике непоправимый вред и две хронические беды: зависимость от нефтяного экспорта и хронический дефицит многих продовольственных товаров в госторговле, которые затем и станут ее «проклятием» и одними из самых главных экономических факторов, погубивших Советский Союз.

Напомним, что на внеочередном XXI партийном съезде, который был созван для утверждения «Контрольных цифр развития народного хозяйства СССР на 1959–1965 годы», помимо прочего, в хрущевском докладе впервые прозвучали два «теоретических» постулата, которые партийная пропаганда окрестила «творческим развитием идей марксизма-ленинизма». Первый постулат гласил, что создание мощной индустриальной базы и образование мирового лагеря социализма зримо свидетельствуют не только о полной, но и об окончательной победе социализма в СССР, поскольку полностью исчезла угроза реставрации капитализма не только изнутри, но и извне. Второй же постулат, логически вытекавший из первого, гласил, что отныне главной исторической задачей всего советского народа и всех государственных и общественных институтов становится развернутое строительство коммунистического общества и его построение в ближайшие 20 лет. Причем, как считают ряд историков (О. Л. Лейбович, Ю. В. Аксютин [874] ), «прорыв в коммунистическое будущее», судя по всему, соответствовал не только хрущевской убежденности в явных преимуществах советского планового хозяйства над рыночным хозяйством буржуазных государств, но и личным амбициям Н. С. Хрущева, который грезил стать вровень с В. И. Лениным — вождем революции и отцом-основателем советского государства — и И. В. Сталиным, под руководством которого был построен социализм и одержана историческая победа в войне.

Как известно, вопреки партийному уставу, традиционные выборы в состав нового ЦК по итогам этого съезда не проводились, а посему не проводился и организационный Пленум ЦК. Однако это вовсе не означало, что в скором времени внутри высшего руководства не последуют новые перестановки. И действительно, уже в ноябре 1959 года Н. С. Хрущев инициировал пересмотр функций и полномочий двух членов своего самого ближнего круга и очень влиятельных членов Президиума ЦК — А. И. Кириченко и А. И. Микояна. Как уверяет А. В. Сушков [875] , за все время пребывания в должности второго секретаря ЦК Алексей Илларионович Кириченко приобрел куда больше врагов, нежели сторонников, среди членов высшего руководства, в основном из-за грубого и высокомерного отношения к ним. Об этом же позднее писали и ряд его коллег, в том числе А. И. Микоян, П. Е. Шелест и В. Е. Семичастный [876] , которые считали его вспыльчивым и грубоватым, но при этом добрым и неподлым человеком. Между тем профессор Г. И. Ханин был абсолютно прав, когда писал о том, что одни мемуаристы делают акцент на грубости А. И. Кириченко, а другие — на его требовательности и, скорее всего, было и то, и другое, вполне органически сосуществуя в одной личности. Однако именно «второе качество, все более выходившее из моды, и привело к его падению» [877] .

Конечно, позиция ряда влиятельных членов Президиума ЦК в лишении А. И. Кириченко его прежних властных полномочий сыграла свою роль, но решающее слово все же было за самим Н. С. Хрущевым, который стал все больше и публично проявлять недовольство деловыми и личными качествами своего протеже и его претензиями на гораздо большую самостоятельность в решении ключевых вопросов. Все эти факторы, как считают многие историки (А. В. Трофимов, А. В. Сушков [878] ), и привели к тому, что 12 ноября 1959 года на заседании Президиума ЦК работа Секретариата ЦК, которую и возглавлял А. И. Кириченко, была подвергнута резкой критике, а сам он при сохранении должности секретаря ЦК был лишен положения второго человека в партии. Теперь было признано целесообразным установить поочередное, помесячное председательствование всех секретарей ЦК на заседаниях Секретариата ЦК. Отныне все его члены должны были принимать участие в формировании повестки дня всех его заседаний, и в результате пост второго секретаря ЦК был де-факто ликвидирован.