Чтение онлайн

Известный историк профессор В. Г. Сироткин куда более критически оценивал эти Постановления и характеризовал их как «капитуляцию» Кремля «перед региональными баронами», утверждая, что в результате до 40% всей прибыли оставалось в распоряжении предприятий, «причем 16–17% этой «халявы» шло в так называемые фонды экономического стимулирования предприятий, то есть в карман директората» [1231] . А многие другие авторы, в частности те же М. С. Горбачев и сусловский зять Л. Н. Сумароков, высказали предположение, что первое Постановление № 695, которое рассматривалось как один из первых шагов на пути дальнейшего реформирования советской экономики, находилось в русле давнего предложения самого Н. А. Косыгина «о ликвидации отраслевых отделов ЦК» и передаче их функции в аналогичные отделы Совета Министров СССР, что неизбежно привело бы к переделу власти в пользу правительственных структур [1232] .

Безоговорочным сторонником этой реформы был Д. В. Валовой, который всю свою сознательную жизнь боролся против показателя валовой продукции. Поэтому он очень печалился относительно того, что эта реформа не оказала «положительного влияния на хозяйственную жизнь страны». Он был убежден, что после отстранения А. Н. Косыгина «Постановление 1979 года оказалось беспризорным», а для Экономического отдела ЦК стало «чужеродным телом», поскольку «оно готовилось в правительстве в противовес тому, что делалось под эгидой этого отдела ЦК», где «без вала не представляли себе управление экономикой страны». Когда же после отставки А. Н. Косыгина руководство экономикой перешло в руки Экономического отдела ЦК, то каких-либо существенных мер по переходу на новые принципы хозяйствования, которые предусматривала реформа 1979 года, уже не принималось [1233] . Более того, как считают ряд экономистов, зримым отказом от проведения этой реформы стала отставка двух заместителей председателя Совета Министров СССР — В. А. Кириллина и В. Н. Новикова, первого — в январе, а второго — в декабре 1980 года.

Вместе с тем надо заметить, что профессор Д. В. Валовой, как и отчасти поддержавший его Г. И. Ханин, не совсем корректны в своих построениях. Во-первых, в тот период никакого Экономического отдела ЦК еще не было, так как он будет создан только при Ю. В. Андропове в конце ноября 1982 года, и его первым руководителем будет назначен Н. И. Рыжков, который до этого назначения ни одного дня не работал в каких-либо партийных органах [1234] . Возможно, они имели в виду Отдел плановых и финансовых органов ЦК, главой которого был Б. И. Гостев. Но дело в том, что самого Б. И. Гостева уж никак нельзя причислить к лагерю отпетых ретроградов, хотя в целом многие его сотрудники всегда жестко стояли на защите основ плановой экономики и финансовой системы, созданной в сталинский период. Во-вторых, отставка В. А. Кириллина, а затем и В. Н. Новикова была вызвана не столько отказом от проведения этой реформы, сколько отходом А. Н. Косыгина от реальных дел и их нежеланием работать под началом Н. А. Тихонова, который сначала де-факто, а затем, с октября 1980 года, и де-юре стал новым председателем Совета Министров СССР.

Кроме того, целый ряд авторов связали отставку В. А. Кириллина даже не столько с подготовкой упомянутой реформы, сколько с его докладом о крайне плачевном состоянии советской экономики, которой якобы реально угрожал неизбежный кризис. Так, профессор Р. Г. Пихоя утверждал, что в этом «докладе содержалась реалистическая картина экономического положения страны, указывалось, что неизбежно будут нарастать финансово-экономические проблемы, что промышленность нуждается в радикальном структурном реформировании и что страна начинает безнадежно отставать в использовании передовых технологий» [1235] . А академик С. С. Шаталин, утверждавший, что лично принимал участие в написании этого доклада, в своих мемуарах уверял, что в реальности было подготовлено два доклада «в одном направлении»: «первый был атомной бомбой, а второй — водородной», — которые произвели неизгладимое впечатление даже на «госплановских снобов» [1236] . При этом «второй доклад был всего в трех совершенно секретных экземплярах: один — у председателя Госплана СССР Н. К. Байбакова, второй — у президента АН СССР А. П. Александрова и третий — у В. А. Кудряцева». Однако этот доклад «был отвергнут советским руководством», а сам В. А. Кириллин, вернувшись из Болгарии, сразу ушел со всех своих постов в правительстве. С. С. Шаталин уверял, что он сам «написал просьбу об отставке с поста вице-премьера», чего до этого никогда не было, поскольку «были отвергнуты все предложения его комиссии». Другие утверждали, что он ушел в отставку вынужденно, потеряв поддержку в лице А. Н. Косыгина. Тогда же, как утверждает А. В. Островский, в отставку ушел и первый заместитель председателя Госплана В. Д. Лебедев, который, по словам Н. И. Рыжкова, «написал подробную и честную записку, где проанализировал состояние экономики, и отослал ее в ЦК». Однако на «заседании Политбюро ЦК эту записку чихвостили и обвиняли автора в грязной клевете» [1237] . Но дело в том, что В. Д. Лебедев скончался на своем посту в начале декабря 1978 года и сам уйти в отставку при всем его желании никак не мог.

Между тем Г. И. Ханин проницательно подметил то обстоятельство, что, к сожалению, этот доклад до сих пор так и не опубликован, а посему о его содержании можно судить «только по изложению тех немногих людей, кто познакомился с ним уже в постсоветский период, или участников его составления». Но, «поскольку эти люди либо недостаточно компетентны в вопросах экономики, либо пристрастны, это изложение не позволяет судить о профессиональном уровне доклада». Тем более что в этом докладе вряд ли «были реальные данные о динамике макроэкономических показателей, ибо из участников его составления тогда этим никто не занимался» [1238] .

Что касается иных оценок, то, как правило, они носят сугубо негативный характер, поскольку многие их авторы давно числятся в рядах прозападного либерального лагеря. Например, небезызвестный г-н Е. Г. Ясин писал о том, что «гора родила мышь» и «сейчас стало ясно, что такое постановление не могло ничего поправить». Более того, «его практически проигнорировали» и «по существу просто не стали выполнять» [1239] . Другой известный либеральный экономист г-н И. Я. Бирман писал о том, что эта реформа представляла собой «плохо увязанный набор общих пожеланий, организационных перестроек и некоторых весьма противоречивых экономических мер, которые в целом не уменьшили централизацию управления советской экономикой и не затронули основные причины недоброкачественности существующей системы» [1240] . Наконец, еще один небезызвестный автор и прикормленный публицист эпохи горбачевской перестройки г-н В. И. Селюнин так отозвался об этой реформе: «то была, если в двух словах, контрреформа в пику остаткам экономических реформ, начавшихся в 1965 году и вскоре успешно проваленных». Более того, «история с «реформой» 1979 года еще раз показала интеллектуальную и организационную беспомощность и бездарность брежневского руководства и еще больше скомпрометировала командную экономику» [1241] . Оставим на совести всех вышеупомянутых авторов их сугубо политизированные оценки состояния советской экономики и лишь укажем на один немаловажный факт. Все они, как и профессор И. И. Простяков, который в 1978–1982 годах был помощником двух председателей Совета Министров СССР, а затем в 1982–1985 годах — главой Отдела совершенствования управления народным хозяйством Управделами Совмина СССР, говорят о том, что эта очередная экономическая реформа умерла вместе с самим А. Н. Косыгиным [1242] .

Вместе с тем, как полагает Н. А. Митрохин, все эти умозаключения также носят поверхностный характер, так как они не учитывают «феномен Суслова» в экономической политике того периода. А между тем М. А. Суслов, который, по словам тогдашнего главы Отдела планово-финансовых органов ЦК Б. И. Гостева, неплохо разбирался в экономических вопросах, будучи оппонентом косыгинских реформ, многие годы «собирал и анализировал всю информацию в экономической сфере». Более того, документы, отложившиеся в личном фонде М. А. Суслова в РГАНИ, красноречиво говорят «о резком усилении его интереса к экономической проблематике с начала 1978 года». Именно тогда М. А. Суслов начинает «читать много экономической статистики, в том числе различные отчеты по выполнению планов текущей пятилетки и планированию будущей». Более того, еще в конце августа 1980 года, сразу после болезни А. Н. Косыгина по личному поручению генсека М. А. Суслов «официально занялся стратегией экономического планирования и таким образом, к двум своим официальным компетенциям — идеологии и администрированию партийным аппаратом — добавил третью, макроэкономическую» [1243] . В итоге, как подчеркнул сам Н. А. Митрохин, новые руководители правительства — его глава Н. А. Тихонов и новый первый зам. Иван Васильевич Архипов из того же «днепропетровского клана» — стали играть сугубо «техническую» роль.

Между тем, как считает тот же Г. И. Ханин, все попытки децентрализации 1970-х годов, в отличие от аналогичных мероприятий в первой половине 1960-х годов, увы, не дали положительных результатов, хотя, вполне возможно, что именно они позволили избежать худшего. По его мнению, которое мы в целом разделяем, «такой результат был связан прежде всего с общей деградацией хозяйственного и государственного руководства в тот период, дееспособность которого являлась непременным условием успеха централизации экономики». Брежневская политика «стабильности кадров» на рубеже 1970-1980-х годов по известному закону диалектики обратилась в свое отрицание, выродившись в кадровый застой и продвижения во все эшелоны партийно-государственной власти «сереньких» и услужливых бюрократов, не способных придать нового дыхания великому советскому проекту. Более того, новая когорта управленцев стала страдать «интеллектуальной бесплодностью» и неспособностью верно оценить попытки ряда «научных работников и практиков обновить старые методы централизованного хозяйствования в быстро меняющемся мире» [1244] .

Еще более жесткую, утрированную, но в целом вполне справедливую оценку брежневской кадровой политике последнего периода его правления, которая выродилась в своеобразный «иммобилизм советской политической системы», дал А. П. Прохоров в своей работе «Русская модель управления» [1245] . Детально анализируя сам процесс постепенной деградации сталинской системы управления, которая столь же постепенно спускалась с ее верхнего этажа на нижний, он пришел к печальному выводу, что каждое десятилетие «она завоевывала еще одну нижнюю ступеньку управленческой пирамиды». В 1950-е годы «еще снимали с работы, а разгромная статья в любой газете была приговором карьере». Однако «наказания стали мягче и безадресные, система не была уже такой чудовищно жестокой, в ней можно было жить и работать. На верхних эшелонах появились и широко распространились бездари, для наказания которых стал очень «широко применяться выговор — специфично русское "наказание без наказания"». Затем наступили 1960-е годы, «когда уже совсем помягчело, в 1970-е — наступил полный развал, а к началу 1980-х годов потеря управляемости достигла уже карикатурных форм. Обновление руководящих кадров почти прекратилось… В те годы часть директоров заводов по-прежнему работала так, как было заведено при И. В. Сталине: «по 12 часов в сутки, с нервотрепками и нагоняями», истово борясь за выполнение плана, а часть уже освоила правила «бесконфликтного» управления и жила в свое удовольствие, проводя значительную часть рабочего времени на обычных «согласованиях» в Москве, разъезжая по командировкам в братские соцстраны и заседая в загородных заводских профилакториях, распространяя вокруг своеобразную ауру "ленивого барского ритма жизни"». Кроме того, на всех «вышестоящих по отношению к предприятию этажах управления — в промышленных объединениях, главках и министерствах — настоящей работы тоже уже почти не было, только бесконечные согласования… В низовых подразделениях колесо планового управления еще крутилось по инерции, но было ясно, что еще десятилетие — и все заводы тоже будут захвачены застойным управлением. Постепенно они тоже перестали бы работать. В предперестроечный период основной движущей силой народного хозяйства были уже не предприятия, а цехи, а основной рабочей лошадкой был уже не нарком или министр, не начальник главка или директор предприятия, от которых уже мало что зависело, а начальник цеха».

Надо сказать, что ряд авторов (И. И. Простяков, Е. Т. Гайдар, Г. И. Ханин [1246] ) утверждают, что в начале 1980-х годов имелись проекты куда более радикальных реформ, «включавших отказ от части директивных показателей, допущение реальной кооперации, индивидуальной трудовой деятельности и частичной децентрализации внешней торговли». Все эти проекты были даже приняты Комиссией по совершенствованию управления экономикой Политбюро ЦК, которую тогда возглавил новый секретарь ЦК Н. И. Рыжков, однако «они так и не были реализованы в виде конкретных постановлений». Поэтому, по сути, своеобразным продолжением «кириллинской реформы» стал широкомасштабный экономический эксперимент в промышленности, который был начат вскоре после смерти Л. И. Брежнева летом 1983 года на предприятиях двух союзных и трех республиканских министерств В данном случае речь идет о Министерствах тяжелого и транспортного машиностроения и электротехнической промышленности СССР, пищевой промышленности Украинской ССР, легкой промышленности Белорусской ССР и местной промышленности Литовской ССР.

Главным образом он предусматривал все ту же оценку деятельности предприятий по результатам выполнения ими своих договорных обязательств и поощрения их при образовании фондов экономического стимулирования, но не за выполнение плана, как это было раньше, а за фактическое улучшение экономических показателей по сравнению с прошлым годом. Затем этот эксперимент был распространен на многие промышленные министерства, но уже в 1986 году он был свернут. По уверениям его главных разработчиков И. И. Простякова и О. М. Юня, занимавших в то время посты главы Отдела совершенствования управления народным хозяйством Управделами Совмина СССР и ответственного секретаря Экономического совета, он был вполне удачным [1247] . Хотя их оппоненты (В. И. Селюнин, Е. Г. Ясин, Г. И. Ханин [1248] ) указывают на то, что все предприятия, работавшие в условиях эксперимента, в привилегированном порядке обеспечивались материальными ресурсами, а сам эксперимент вообще не коснулся основных пороков существовавшего хозяйственного механизма, в частности проблем планирования, реального учета спроса, снижения материалоемкости продукции и научно-технического прогресса на производстве.