Чтение онлайн

Нос – кривая морковка, один глаз и вовсе отвалился, делая какого-то одноглазого Джо, а сделанная из рябины улыбочка была выгнута уголками вниз. Ну, что сказать? Вылитый Генрих!

– Как смешно, – с сарказмом растянул парень, закатив глаза. – Ты когда-нибудь повзрослеешь? – но в ответ ему снова был слышен смех сестры, которая упала на покрывало снега и начала махать руками и ногами, вырисовывая бабочку.

Понимая то, что его сестра сейчас находится вне зоны вменяемости, Генрих махнул на неё рукой и вернулся к своему занятию. Сидя на лавочке, которая стояла около края обрыва, он смотрел на заледеневший океан и на то, как же красиво волны застыли у берега, так и не успев опуститься на землю.

Это была несравнимая картина вечера, когда лучи солнца буквально стелятся по льду, заставляя его блестеть в два раза сильнее, а посему парень, имеющий приличные навыки рисования, просто не мог не запечатлить эту картину.

Взявшись поудобнее за карандаш, парень начал аккуратно наносить первые штрихи, которые, как оказалось в следующий миг, стали последними. Прямо в ухо ему прилетел увесистый такой снежок, который мало того, что обжёг кожу своим холодом, так ещё и намочил бумагу, а звонкий смех девушки сразу же дал понять сложившему губы трубочкой Генриху, кто виновен в том, что он сейчас закопает сестру живьём.

– Вальдемар! – воскликнула радостно девушка, которая своим воскликом спасла себя от неминуемого гнева брата, который быстро переметнулся мыслями в другую сторону и развернулся на сто восемьдесят градусов, увидев двадцативосьмилетнего мужчину, вышедшего с заднего входа дома во двор. – Мама с отцом уже вернулись? – зная, что её родители должны были посетить театр, а после отправиться на званый ужин, немного удивлённо спросила Роза у мужчины, который всегда и везде сопровождал её отца.

Одетый в чёрный длинный плащ, по виду сделанный будто из клеёнки, настолько он был тонким, высокорослый мужчина всё также продолжал идти навстречу девушке и рядом стоящему парню, который заметил что-то странное в поведении Вольфа.

(Музыка: Soner Akalin|Muhtesem Y"uzyil. Volume Two – Mournful (Yasli))

Его глаза были опущены, но всё равно можно было увидеть то, как его зрачки бегают из стороны в сторону, словно моля всевышних дать ему сил на то, чтобы что-то сказать своему молодому господину и его сестре.

Хоть Вальдемар всегда и был очень скрытным и молчаливым человеком, но сегодня, именно в этот момент, его аура заставляла сердце голубоглазого юноши забиться чаще, словно предчувствуя что-то очень и очень плохое – то, что ему не понравится.

– В чём дело? – немного склонив голову, чтобы посмотреть в глаза Вольфа, с настороженностью спросил Генрих, получив взамен всё то же гробовое молчание.

Теперь и молодая девушка, до сего момента находящаяся в приподнятом настроении, заметила некую странность в мужчине, который всегда был обходительным и вежливым с ней, и никогда не игнорировал её.

Почувствовав холод тревожного сердца, Роза немного приоткрыла рот, чтобы им глотнуть нужный ей глоток свежего воздуха, после чего она посмотрела на брата умоляющим взглядом, словно прося, чтобы он прекратил эту пытку, однако темноволосый мужчина и сам понимал, что пора бы ему заговорить.

Он медленно поднял взгляд на парня, потому что смотреть в добрые и нежные глаза девушки у него просто не было сил, после чего набрал в легкие морозящего кровь воздуха и подсевшим голосом сказал:

– Сэр... мне нужно вам кое-что сообщить.

Решительности в его глазах было столько, сколько снега бывает в июле, и создавалось такое впечатление, что он хочет бежать. Но даже без этого, почему-то, в тот момент, секунду, миг, молодой парень уже догадывался, что именно произошло.

– Ма-маааа!

Проклинающие всех крики девушки, которые доносились из её комнаты, просто разрезали воздух в каждой части особняка, не оставляя ни одного человека равнодушным. Она не просто плакала, она разрывала в клочья своё сердце и душу, на месте которых оставались лишь бездна боли и пучина страданий.

Каждый обитатель дома с сожалением опускал взгляд в пол, даже и не зная, как утешить молодую госпожу, ведь это было абсолютно невозможно. Никакие слова, никакие действия не смогут унять адских мук и боль от потери любимых. В этих ситуациях лучшее лекарство – это молчание и одиночество. Возможно, кто-то скажет, что это жестоко – бросать дорогих в момент утраты, однако поставьте себя на их место. Неужели вам захочется кого-нибудь видеть, слышать и ощущать в такой момент?

– Отеееец! – давясь воздухом в горле, который хотел покинуть лёгкие девушки, но не мог в силу её нескончаемого рыдания, и сжимая в руках одеяло кровати, на которую она упала, Роза не могла...

Она не могла многого: ни думать, ни верить, ни слышать. Была лишь ужасная, просто доводящая до безумия реальность, стучащая по вискам и заключавшаяся в том, что она больше никогда в жизни не увидит своих родителей. Не услышит звонкий смех матери, не ощутит тепло её рук. Она больше никогда не поспорит с отцом насчёт того, с кем ей встречаться и где. Больше ничего это не будет, как и любви, которую ей дарили родители.

Такое горе может довести до безумия или повергнуть в неимоверный шок такой силы, что ты будешь смотреть в одну точку мёртвым взглядом, сдерживаясь от слёз ради того, кому так же больно, как и тебе.

Зная, что он должен быть сильным ради сестры, которая с криком оплакивала своих родителей, погибших в автокатастрофе, Генрих, сцепив крепко зубы, стоял возле закрытой двери её комнаты, чтобы хотя бы просто находиться поблизости с единственно-оставшимся родным человеком.

Он хотел успокоить сестру, хотел унять её боль. Но как? Как излечить человека, когда у тебя точно такая же рана, из которой так и хлещет боль утраты. Как убедить человека в том, во что ты сам не веришь?

Лишь ради неё он держался, не давая слезам выступить наружу, показывая свою горечь и отчаяние, но внутри его трясло просто с небывалой силой, которая была гораздо опаснее и сильнее тем, что могла уничтожить его изнутри.

Проскользив спиной по стене, Генрих сел на пол, укрытый красной дорожкой, символизирующей достаток и знатность семьи, и запустил пальцы себе в волосы, схватившись за самое их основание, словно желая выдрать их с корнем.

Не нужны богатства мира, не нужна власть, чтобы понять, что такое любовь ближних. Не нужно ничего, если это не способно вернуть тех, кто нам дорог.

– Сэр, – донёсся до парня аккуратный баритон мужчины, который совсем бесшумно подошёл к Шварцу.

Он больше ничего не говорил, лишь со смирением ожидал хоть какой-нибудь реакции парня, который сначала медленно и измученно открыл глаза, взгляд которых напоролся на всё тот же пол под согнутыми ногами, а потом последовал тяжёлый выдох и поворот головы.

Генрих понимал, что за томительным молчанием мужчины скрывается срочная потребность в разговоре с глазу на глаз, но сил, чтобы встать, да ещё и выслушать мужчину, у парня было катастрофически мало. Наверное, этим и обуславливается то, что он ещё пару минут сидел неподвижно, словно принимая тяжелое решение, и только после сжатия своей силы воли в кулак Шварц резко встал с пола, почувствовав то, как сдержанные внутри эмоции дали о себе знать, выражаясь в закружившейся голове.