Чтение онлайн

— Наташ? — крадусь в коридоре.

— Я здесь…

Она, похоже, даже не садилась. Кружит по залу, рассматривая пополняющуюся с каждым разом обстановку.

— Поужинаем, Черепашка? — предлагаю.

— Угу, — свое согласие подтверждает легким головы кивком.

— А что с Петей? Будет спать или к нам присоединится?

— Через пару часиков он будет весь наш, — пожимает плечами, — или нет! С ним ведь не угадаешь, — она осторожно прижимает себе грудь, а я взглядом голодного ребенка за этим всем слежу. — Приготовить что-нибудь? Что ты хочешь? — пытается обойти меня, чтобы направиться на кухню, присоединившись к женской касте «неприкасаемых домохозяек», питательно обслуживающих своих вечно голодных мужиков.

— Подожди, — останавливаю ее намерение рукой. — Иди сюда, — бережно подтаскиваю к себе Наташу. — Постой здесь, со мной.

Обнимаю дрожащее тело, глажу выгнутую поясницу, ерзая щекой по женским волосам, аккуратно заправленным за ушко, жадно утыкаюсь носом в основание горячей шеи Черепашки.

— Ты останешься на субботу и воскресенье? — спрашиваю шепотом. — На два дня, Наташа?

— Если ты этого захочешь, — спокойно отвечает. — Если честно, я не знаю. Гриш, мне остаться на…

— Да. Я буду очень рад. Пожалуйста, останься, — неспешно отстраняюсь, блаженствуя и предвкушая — мой сын впервые будет ночевать в доме своего отца…

Сегодня мы действительно семья! Ужинаем с Наташей. Спокойно, без истерик, медленно, с обыкновенными разговорами о том, как у кого прошел сегодняшний день. Вставляем шутки, даже безобидные подколы отвешиваем через слово, смеемся и ухаживаем друг за другом, передавая специи или потерянный столовый прибор. Шевцова довольно неуверенно курсирует по кухне, оглядываясь за моим одобрением в поисках какого-нибудь ножа.

А сын конечно же дает о себе знать! У Пети — стандартный поздний ужин, а у меня — единоличная кухонная уборка.

— Иди к нему, — поднявшись со своего места, киваю в сторону ребенка.

Не дожидаясь ее ухода, спокойно начинаю собирать всю утварь со стола.

— Наташ, в чем дело?

Шевцова как-то не торопится к зовущему ее ребенку, у которого сейчас по расписанию ночной обед.

— Пойдем со мной, — спрыгивает на пол, не глядя на меня, берет за руку и тянет к проголодавшемуся Пете.

— Ты уверена? — немного упираюсь, пячусь и торможу ее. — Нат…

— Мне нужна помощь с этим. Подать пеленку, например, или подержать его, пока готовлю молочный стол, составить мне компанию, наконец, пока сыночек ест. Гриш, — оглядывается, — я что-то не так делаю? Переигрываю? Ты…

— Нет-нет. Но зачем, Наташа? — останавливаю нас. — Для чего? Почему сейчас? Ты не разрешаешь смотреть, а тут…

— Просто посиди со мной, побудь с нами рядом. Мне нужно, чтобы…

— Посмотри на меня, Шевцова, — перебиваю, — и скажи об этом прямо, не пряча свои глаза. Наташа?

— Побудь со мной, пожалуйста, Григорий, — бурчит себе под нос. — Пожалуйста, если тебе не трудно.

Ладно! Хотя бы так! «Пожалуйста, побудь со мной» — определенно что-то новенькое, хоть и с опущенной в момент произношения головой.

Наташа проходит в комнату, достает разбушевавшегося не на шутку и озлобившегося от недоедания ребенка, одним лишь взглядом предлагая мне вместе с ней пройти наверх.

Там, в той детской комнате, ее любимое раскачивающееся кресло, там ей удобно, там она привыкла уединяться с причмокивающим сынишкой — об этом больше нет вопросов, а это означает, что мне необходимо просто следовать за ней.

Шевцова располагается, усаживается, ерзает на сидении, при этом в колышущемся туда-сюда движении мельтеша макушкой перед моим носом. Выставляю ногу, фиксируя ее неподвижное положение, и жду, пока она освободит грудь и любезно предложит ее Петру.

Сын — бывалый молочный парень, определенно знает, что надо делать — шустряк по-щенячьи водит носом и мордашкой следует за дергающимся перед ним соском. Зато я, похоже, — нет, ничего не знаю — плыву и в бессознание уплываю… Господи! Я ведь никогда не видел, как все это на самом деле происходит — Наталья скрывала от меня такой интимный момент. Однако мой сынок, маленький трудяга и боец, упрямый и серьезный мальчик, не с первого раза пристраивается к предложенной груди, а только лишь с мягким напутствием, вышептываемым Натальей, на третьем или четвертом заходе Петя, широко раскрыв свой ротик, сильно втягивает сосок вместе с немного потемневшей ареолой. Как жадно сын Шевцову пьет! Наташа трогает детский подбородок — проверяет вероятную протечку живой еды, а убедившись, что сын, по-видимому, рационом полностью удовлетворен, откидывается спиной на качалку и, прикрыв глаза, расслабленно и одухотворенно улыбается.

— Посиди со мной, побудь здесь рядом, — не глядя на меня, о простой услуге тихо просит.

Теперь мне не уйти, Черепашонок! Никак, Шевцова! Ни хрена не выйдет! Я просто не смогу так поступить…

Это завораживающе великолепное действие! Женщина, кормящая маленького ребенка — ангельская фантастика в жестоком блядском мире! Сынок размеренно посасывает молоко, двигая нижней губой, носом упирается в тонкую грудную кожу и иногда приоткрывает глаз, следя за мной. Парень, я так тебе завидую — не передать словами! Ты ведь можешь заявить права на свою мать практически всегда, а не тогда, когда тебе приспичит пососать.

— Гриш…

Сквозь ресницы, не дыша, слежу за монотонным раскачиванием Натальи и… Сильно увлажняю глаза!

Я так хочу, чтобы она осталась здесь навсегда! Такое возможно? Сегодня я могу об этом попросить Наташу?

— Да? — негромко сглатываю.

— Петя следит за тобой, Велихов, и ты его смущаешь, а зомби-ступором, к тому же, сильно пугаешь меня. Прекрати это, если тебя не затруднит.

— Откуда ты знаешь, что я смотрю и что я…Хм… Как, Шевцова? У тебя ведь закрыты глаза, и ты даже не моргаешь, — ухмыляюсь и осторожно смахиваю намеревающуюся выпасть из глазниц слезу.

— У нас с ним ментальная связь, Гриша. Я знаю, что он смотрит на тебя, а ты пялишься на нас. Не пугай его и не заставляй краснеть меня…

Маленький засранец смотрит и, вероятно, издевается словами:

«Смотри, отец, как я все могу!»…

Шевцова, видимо, решила просто доконать меня. Ее сегодняшняя ночевка в моем доме, совместное кормление Петра, обнаженная грудь Наташи, пространные разговоры перед погружением в объятия Морфея… И вот я с выпученными глазами лбом прочесываю оконное стекло! Больше не могу так! Это изощренная пытка! Находиться в доме с женщиной, от которой полностью сбивается сердечный ритм, запирает в груди, а рот подчистую высыхает. Ей нужно уйти…

Уперевшись спиной в изголовье своей кровати, еще раз прочитываю материалы следственного дела своей сестры. Рассматриваю биографию уродов, тщательно сверяю даты, вчитываюсь в показания, которые они писали собственной рукой, их чистосердечные признания в злодеянии, которое они учинили с Вероникой, с моей старшей сестрой. «Работаю» над давно, оказывается, закрытым делом. Почему я не знал о том, что четвертого виновного нашли? Внимательно изучаю время снятых с гниды показаний — на тот момент мне было полных тридцать лет. Мое тридцатилетие… Что было у меня такого, что творилось в жизни, что заставило меня начисто забыть о ней? Зверь и его поджог в великолепном французском ресторане? Нет, по-моему, Макс уже как целый год отсиживал свой выписанный срок. Я забыл об этом? Но как? Хотя такое объяснение более вероятно и соответствует прошедшим обстоятельствам и случившимся событиям. Все было в жизни хорошо, спокойно, вот я благополучно и выкинул из своей памяти то, о чем всегда должен неустанно помнить.