Чтение онлайн

— Прости, прости, прости, — уткнувшись мне в плечо, жаркими губами в основание шеи шепчет.

— Тшш, не за что, милая, прощать. Ты чего?

— Мила-а-а-я? — с едва пробивающейся мыслью и только наклюнувшимся интересом на лице приподнимается, пытаясь зафиксировать меня в своем индивидуальном мире. — Ты сказал…

— Милая! Милая! Милая! — еще раз четче повторяю. — Нравится? Или возражаешь?

И не соврал ведь! Наташка Шевцова — не просто красивая женщина, она еще к тому же очень милая. О таких, по-моему, говорят — само очарование, удивительная симпатия и природный шарм. Как я раньше этого всего не замечал?

У нее открытое лицо, спокойный, не блуждающий впотьмах, красивый взгляд, ровный нос, высокий гладкий лоб, немного втянутые, как будто изможденные диетой, щеки, очерченные, как под линейку, скулы и очень, просто очень-очень, чувственный рот с весьма опасной и распухшей от нынешнего количества поцелуев нижней губой. Наталья словно специально создана для того, чтобы я мог непрерывно целовать ее. Тем более что она, как оказалось, совсем против этого не возражает!

Где все это было раньше, до этого всего? Где бродило это чудо? Что искало это диво? И почему не сразу выбрало меня? Мы ведь с ней знакомы почти с ее рождения. Видимо, смотрел на Черепашку, как на свою потенциальную младшую сестру? Возможно! Да-да! Конечно! Именно! По крайней мере, на сейчас у меня нет иного объяснения всему, через что мы с ней прошли и куда, впоследствии, еще придем.

— Мила-а-а-а-я! — с неподдельным наслаждением и блаженной улыбкой на губах удобнее устраивается на мне. — Мы, что ли, спать сейчас идем?

Ей спать, а мне, наверное… Работать! Есть некоторые неотложные дела, с которыми хотел бы разобраться до начала жизненного совместного витка.

— Именно. Давай-ка ты начнешь, а я потом приду. Согласна?

— Потом? Это когда?

— Ната, я ненадолго. Извини, но мне, правда, надо поработать. Потерпи, а?

— Все нормально? — настораживается, но тут же расслабляется. — Есть проблемы? Какие-то неприятности? Гриша?

— Да-да. Не волнуйся, все хорошо. Спи давай!

Укладываю голую Шевцову в так и не застеленную нашу общую кровать. Бережно располагаю ее голову на невысокой, почти приплюснутой, подушке, поправляю слипшиеся мокрые волосы, улыбаясь, укрываю одеялом, подтыкаю теплым покрывалом все торчащие хвосты — голый и призывный, разрумянившийся от моих ладоней, зад, острые лопатки, пикантные послеродовые складочки на талии и розовые сморщенные от горячей воды ступни, по которым, не сдержавшись, невесомо провожу рукой.

— Хи-хи, ай-ай, ну не надо, да перестань, — хохочет, прячась, шустро укрывается с головой. — Гриша, я же щекотки боюсь, — бурчит откуда-то из-под одеяла.

— Хорошо. Я все! Больше не буду, Черепашка, — немного отступаю. — Ты ревнивая, что ли, Ната?

— Чего? — высовывает юркий нос, вытянутые и обиженные моим предположением губы, да распахивает всего лишь один глаз. — С чего ты взял? Господи! Скажешь тоже…

— Те, кто боятся щекотки, Наташка, бешеные ревнивцы. Просто сумасшедшие особи! Нелюди, да и только! Они изводят своих партнеров неадекватными психическими состояниями. Такие, знаешь, немного ущербные, пришибленные недовольством люди. Проблемы с самооценкой, видимо, вот они, бедняги, выискивают во всем подвох, любовно пестят недоверие, подрывают зыбкую стабильность. Это очень изматывает, Шевцова, если честно! Но ты, милая, тренируй себя и ревность не питай! И, между прочим, в состоянии такого легкого аффекта на почве собственничества могут нанести и себе, и окружающим их людям какой-нибудь физический ущерб.

— Я не ревную. Ты что?! А, кстати, ты боишься щекотки? — бормочет. — Нагородил какой-то ерунды. Ну? Боишься, Велихов?

Еще бы, Натали! Меня знатно дергает всего лишь от простых прикосновений к коже. Испытываю самый настоящий мурашечный нательный спазм. Всем туловищем сокращаюсь, как плешивая собака, и стряхиваю неприятную ласку, словно назойливую кровососущую блоху. Такое впечатление, что мою кожу в такие периоды слой за слоем палачи снимают. Монотонные движения по телу совсем не переношу. От этого башкой дурею!

— Спокойно-спокойно. Нат, я не люблю, когда…

— Я знаю, Гриша, помню, что тебе неприятны некоторые прикосновения, но ты ведь не возражаешь, когда я глажу твои руки, плечи, запускаю руки в волосы, оглаживаю черты и трогаю грудь. Мне кажется, что ты не возражаешь. Ничего не имеешь против именно моих ласк, когда они, — задумывается на одну секунду, а затем, подхихикивая, продолжает, — сопровождают секс. Я права?

Зараза! Ну, конечно!

— Согласен.

— Но мой вопрос был о другом. Я про ревность спросила. Ты когда-нибудь ревновал?

Наверное, да! К тому же, Шевцова, я однозначно, тут без обмана, ревновал тебя! Такая вот случилась неприятность! Позволил на одно мгновение даже усомниться в том, честна ли ты со мной, и чтобы развеять все дискредитирующие тебя поползновения я о лицо одного классного парня свои кулаки потер. Были, были минуты и часы дебильной неуверенности! Неуверенности в себе, а иногда — в тебе!

— Да, — тихо отвечаю.

— Ревновал меня? — зараза улыбается.

— Да.

Глубоко вздыхает:

— Хорошо, — как кошка потягивается, выгибаясь в спинке.

Замечательно! Ей хорошо, когда мне плохо? Тошнотно и противно? Надеюсь, сейчас Шевцова пошутила.

— Ната?

— А?

— Ты радуешься тому, что я на ревность исходил? Мозгами ехал? Может мне ответить тем же? — выдвигаю двусмысленное предложение. — Заставить тебя подергаться, а?

— Гриш, Гриш, — чешет нос и хнычет, — ты… ты… Что?

Боится? И уже ревнует?

— Все! Тшш! Пошутил же. Ты чего?

— Я не выдержу, — выскуливает. — А ты смог бы отношения на стороне крутить?

Сейчас, похоже, нет! Нет! Не смог бы! У меня есть только ты, есть мелкий Петька… У меня есть семейное гнездо, надежный дом!

— Иди работай, Велихов, — дергается, извиваясь, пытается ударить по ногам. — Уходи, уходи, уходи отсюда. Ты жестокий и ненасытный. Как скажешь тоже! Тебе мало было, а? Еще на приключения тянет, а? Уйди, уйди… Велихов, ты самый настоящий гад!

Не отрицаю вполне очевидный факт! Но все же:

— Тшш, Шевцова, не начинай. Твои вопли слегка заводят, если честно, — глазами указываю на все еще голый и странно дергающийся на каждое движение Наташки член.

— Господи! Как был бесстыжим, так им и остался, — еще раз укрывается до самых до бровей. — Прикройся чем-нибудь! А-а-а-а! Велихов, я не могу смотреть…

— Бесстыжий? — наклоняюсь над Наташкой. — Это я бесстыжий, Шевцова? Тебе напомнить, как ты минут тридцать назад мне кое-что сосала? Напомнить, как стонала и причмокивала, я думал…

— У-у-у-у! — крутится волчком. — Уйди, уйди. Все! — вздрагивает под одеялом. — Это был последний раз! Больше не буду! Черт! Ты же меня смущаешь! Отвали…