Чтение онлайн

Некоторые бы с ним сейчас поспорили! Кем я только не был за весьма непродолжительный срок! Одним только «мудаком» называли неоднократно. Беспринципной тварью величали и пару раз проскакивал «человек-гандон».

— Обыкновенный, Миш, среднестатистический, проходной, если тебе угодно. С лица воду не пить, а деньгами косяки ведь не замажешь. Материальное поощрение или возмещение не снижает градус ответственности, а в некоторых ситуациях способно вызвать отнюдь не благодарную позицию для поощрителя. Поэтому, правда, кончай и завязывай. Странно смотрится! Ты мне комплименты отвешиваешь, а я, как красная девица, пытаюсь избавиться от навязчивого ухажера. Не заставляй меня грубить тебе, не хотелось бы лишиться одного из пунктов в моем великолепном статусе.

— Так не отбивай, братик, не отбивай и не груби. Я все от души! И потом, ты мой единственный надежный друг. Как-то по жизни ни хрена не склеилось. Завел друзей исключительно среди коллег, которые так и норовят подсидеть, подставить подножку или чего похуже соорудить. Не бери ничего на свой счет! Ты точно не такой! Словно не из разряда юридических прохиндеев! Тебе бы быть судьей. Гриша Велихов — самый лучший и очень справедливый друг Мишки Андреевича Ланкевича! Отец хотел бы усыновить тебя. Ты знал об этом?

— Закрой рот, а? — мгновенно отрезаю.

Тема отцовства в любом контексте — всегда непререкаемое табу! Он глубоко вздыхает, как-то жутко кривит морду, а затем засовывает свой нос к себе в рабочий портфель. Мишаня долго ковыряется в своих бумагах, что-то даже бубнит себе под нос, как будто черта призывает, чтобы найти определенную вещь, затерявшуюся среди его рабочих бумаг, и, наконец, удовлетворившись результатами их с дьяволом взаимодействия, вытягивает белую увесистую папку.

— Возьми, пожалуйста. Это твое!

— Что это? — опустив руки, рассматриваю канцелярскую пузатую диковину.

— Возьми, — убавляет голос и дергает перед моим носом какими-то документами. — Гриш, это твое. Бери же! Ну!

— Еще одно дело? — хмыкаю. — В пятничный вечер, друг? Ты серьезно? Решил любовно обработать мои выходные? Оставим криминалитет и бытовуху до понедельника. Нет на это времени…

Тем более сегодня — надо как следует выспаться и перед грядущим субботним днем полноценно отдохнуть! Завтра еще одна встреча с Наташей и сыном. Шевцова с завидной регулярностью, заданной ее отцом, два раза на неделе посещает мой дом.

Два дня проводим вместе… Словно не родные! Она стесняется меня — это видно, мнется при каждом вынужденном визите, опускает голову, поджимает плечи и на цыпочках ходит вокруг меня, правда, иногда пытается, черт ее поймет с каких делов, заглянуть в мои глаза.

Я видел своего сына всего шесть дней за этот месяц! Хотя бы так! Хрен с этим! На моих условиях, что немаловажно — в моем доме, на выходных! На ночь, правда, они ни разу не оставались — Юра доставляет и забирает дочь в одно и то же время два дня подряд. Такое впечатление, что Черепашка меня боится. Но я не стал настаивать на их ночевках — например, с субботы на воскресенье. Мне ведь и так любезно выделили часы детских посещений — пора, как говорится, и честь знать!

Сынок эксплуатирует свою кроватку только в дневное, то ли обеденное, то ли еще в какое по его личному расписанию, в то время, когда жадно покушает Наташу, проявит обязательное срыгивание и удовлетворенный плевок, медвежонком укладывается «на бок». Вот тогда-то и наступает мое безмолвное общение с ребенком. Я забираюсь в детскую комнату, усаживаюсь возле его манежа и… Просто смотрю на Петю, страшась потревожить чуткий детский сон.

— Возьми, пожалуйста, — Мишка отворачивается и прячет взгляд, шепотом уточняет. — Это дело твоей сестры, Гриша. Отец пробил через свои каналы…

— М-м-м-р-р-р! — рассматриваю исподлобья протянутую картонную папку. — Ты… Я об этом не просил! М-м-м-м… Куда лезешь, сука? Нет!

— Это копия, Велихов. Отец подсуетился и посчитал, что ты все-таки должен знать. Там все написано, брат. Подробно! Следственные материалы, фото и тому подобное, отсутствуют. Извини, я подумал, что это слишком тяжело. А в остальном… Посмотри, пожалуйста! Дела больше нет, потому как…

— Убери! — собакой рявкаю. Мне кажется, что при каждом раскрытии моего рта я выпускаю не только слова, но и брызги просто-таки нечеловеческого, животного, бешенства. — Убери, сказал! Отойди от меня!

— Прочти, Гриш, прочти! Тебе это надо, однозначно! Все кончено! Слышишь? — прикасается бумагой к моей груди. — Четвертого давно нашли…

— Не верю! — кричу. — Врешь! Никто не знает, что за хрен! Никто, никто… Они не признались! Лишь сообщили о том, что он там был! Отвали от меня! Не желаю знать! Мишка, не смей!

— Сам посмотри! — швыряет документы мне в лицо. — Пока закрыть дело, Велихов! Никого в живых больше не осталось, Гриша! Все, все, все! Слышишь, старик, все кончено…

Моей семьи давно уж нет!

Как сумасшедше раскалывается голова! Адски! Просто невыносимо! Смертельно больно! Не могу заставить себя открыть материалы и хотя бы между мелких строчек прочитать. Вадим степенно курит возле машины, усевшись на капот, отвернувшись от меня, демонстрируя затянутую в белую ткань сухую спину. Я попросил его убраться и оставить меня наедине с тем, что упорно, ну никак, не желает умирать.

Мать взяла деньги… Не могу поверить! За Нику, за мою сестричку, за девчонку, которой то ли по воле Божьей, то ли по страшному стечению обстоятельств было отмерено каких-то жалких тринадцать лет. Нет, не жизни, а нечеловеческих мучений. Четвертый «юный» изверг откупился от моей семьи, вытер вялый член и дальше, сука, жить пошел. Кто станет переживать за девочку с дебильной формой аутизма? А она, наша мать, взяла деньги у зажравшихся и оборзевших от вседозволенности районных богачей! Мать продалась за жалкие копейки? Потому что… Устала? Устала тянуть лямку, чтобы дать полноценное воспитание своему младшему ребенку? Она разочаровалась в справедливости, законности, осталось лишь бытовое, прозаичное кумовство и жадность? Ей надо было на что-то содержать нас, вот она и приняла финансовую «помощь» от того, кто уничтожил ее дочь, избавил от лишнего голодного рта! Отец бы все равно ушел? Так это стоит понимать? Оправдание такое? Или я что-то не догнал в том, что здесь юридически рассказано. К чему, например, подложена расписка о том, что «семья к такому-то претензий не имеет»? К чему признания четвертого скота уже по факту совершения другого преступления? Да и как она вообще могла? Она ведь женщина…

— Вадим! — приоткрыв свое окно, кричу водителю. — Поехали домой!

От судьбы не уйдешь! Не уйдешь! Мразь откупилась тогда, а села по другой статье в другом уголовном деле? Пиздец, как жизнь-то распорядилась. Изнасиловал малышку, а сам сдох в тюремном лазарете, харкая кровью, пущенной своими же рецидивистами-сокамерниками. Не поделили «общественную телку» на нарах? Ха-ха! Насмешка доли! Приревновали «зэки зэка к зэку» и закололи уебка заточкой, склеенной из газетных обрывков! И деньги суке, видимо, не помогли? Все растерял, пока от простых людей финансами отмахивался? Поделом, урод! Поделом тебе, тварина! За мою сестру, за мою девочку, за ее растерзанное тело… Сдохни, мразь! Сдохни, сдохни… М-м-м, голова сейчас отъедет, а я тронусь умом! Давление нахрен вынимает здравый смысл и отключает инфицированный ненавистью мозг! Кровь пульсирует и изнутри бьет кость. Я слепну и глохну, в красках представляя, как тварь корчится на казенной кушетке и выгибается своим хребтом. Четко слышу, как хрустят его кости, как скрипят гнилые зубы, как стачивается и крошится пожелтевшая от дрянной воды эмаль, как булькает ядовитая алая вода, называемая человеческой кровью, как лопаются жилы и сипит пробитое легкое, спадающееся, словно половая тряпка, и стремительно заполняющееся жидкостью. Ну же, ну же… Я собственными руками сдавливаю горло гниде, прилагаю нечеловеческие усилия и с легкостью отбираю жизнь у мрази, отнявшей у меня единственного близкого человека. Мою родную Веронику, мою Нику, мою Никулю, Никушку, моего светлого несгибаемого молчаливого героя… Мою единственную старшую сестру!

Брезгливо отодвигаю раскрытую папку, отворачиваюсь и таращусь на свои пальцы, суетящиеся по дверной ручке автомобиля. Летний ветер сквозь приоткрытое окно трогает мои волосы, стараясь успокоить нервный жар, терзающий охренеть какими приливами мое лицо. Чувствую, как краснею, как изнываю от сверхвысокой температуры, задыхаюсь и теку.

— Останови здесь! — выкрикиваю.

— Григорий Александрович, — Вадим ищет подтверждение в зеркале заднего вида.

— Останови, — шепчу ему и утыкаюсь лбом в стекло. — Прошу тебя, парень, останови… Я хочу…