Чтение онлайн

— Губки-то ерзали по парню. Ты меня сжирала, Черепаха, абсолютно не стесняясь того, что…

— Уйди! Уйди! — тихонечко пищит. — И-и-и-и!

— Тихо-тихо, женщина, не дыши тут. Не раздувай меха напрасно. Мне было классно. Все понравилось. Когда повторим? — осторожно шлепаю по прикрытой покрывалом попе.

— Велихов! — угрожающе шипит, в то время как своей рукой обхватывает край подушки и, по-моему, намеревается засандалить мне этим скомканным лебяжьим пухом прямиком в лицо.

— Ты только попробуй! — наклонившись над Шевцовой, с ощутимым для нее усилием сжимаю любезно предоставленный мне бок. — М? М? Что там затихла? — прощупываю тело. — М? А ну-ка, отомри!

— Все-все, прости, пожалуйста. Я больше так не буду.

— Смотри мне тут. А то… — еще немного наклоняюсь и легонечко прикусываю раскрывшуюся мочку ее уха.

Пронзительно визжит и поджимает плечико.

— Ну, Гри-и-и-иша, прекрати.

— Все! — еще раз шлепаю по упакованной под одеяло заднице. — Спи, Черепашонок, и не скули!

— Не задерживайся, — умащивается на кровати и ерзает по белью щекой.

— Я скоро приду, — блаженно улыбаясь, обещаю. — Спи, Наталья!

С пожеланием приятного отдыха, губами прикасаюсь к неуверенно смежающимся глазам.

Добил ее! Затрахал! Укатал, вне всяческих сомнений! Не то чтобы я этим возгордился, но тем не менее — смог все-таки интимно реабилитироваться в ее глазах. А то… Как-то… Это… Было даже неприлично! Сумбурно и очень неожиданно! Чересчур спонтанно! И по характеру и наслаждению абсолютный провал, полное фиаско, совершенно не то пальто!

Забрав с собой детскую рацию и взяв под мышку папку, до краев набитую следственными и судебными материалами особо важного для меня, но уже давно закрытого дела, выползаю в сокрытый от посторонних глаз придомовой двор. Дождь давно закончилось, а на улице стоит прекрасная погода — чудесный летний ранний вечер с легким освежающим ветерком. Просто песня! Щурюсь, задирая голову, рассматриваю ярко-голубое небо. Нахально ухмыльнувшись, натягиваю на нос свои темные очки и сильно разминаю слегка затекшую шею.

Солнце ярко светит, а на траве с отчетливым оттенком изумруда играет, переливаясь всеми цветами радуги, крупная и в то же время идеально круглая по форме дождевая слеза. Кругом царит спокойствие, умиротворение и всепоглощающая, в том числе меня, земная благодать. Похоже, я ох.ительно от чего-то счастлив и чему-то, как долбаный задротик, рад! Пожалуй, стоит переформулировать сомнение и слова «похоже», «видимо», «казалось», «кажется», «возможно», «не уверен, но, по-моему», «по всей глубокой видимости», как вариант, «по-видимому» и «крайне вероятно» убрать из лексикона, да просто на хрен из персонального словаря изъять…

Каэтана…

Адриана…

Маиза…

Джованна…

Луиза…

Меня зовут Наташа! Наталья Юрьевна Шевцова, люблю играть на фортепиано, а в свободное от основного занятия время виртуозно дергаю за нити, связывающие в узел нервы среднестатистических людей, особое предпочтение отдаю подобной схеме у мужчин… Сейчас мне тридцать пять лет! Я по неудачному стечению обстоятельств разведена, но всему миру докажу, что все смогу, все выдержу, перетерплю и однозначно получу то, чего больше всего хочу… Чего бы это мне не стоило! За свою мечту и цель я раздавлю, сгною, растопчу, размажу… Я Тебя изощренно убью! Морально, но с подвывертом… Замучаю и уничтожу… Я в ничто Тебя сотру…

Я ведь знаю, кто ты! Ты Черепашка, та самая малышка — молчаливая Наташка-Черепашка, младшая сестра Морозова Максима, моего лучшего друга еще с младших школьных времен! Зачем ты о себе врала, ерунду придумывала и сильно изгалялась перед озабоченными мужиками, неконтролируемо и весьма похабно пускающими мерзкую слюну? Я ведь тебя тогда узнал! Сразу! Одномоментно! И почти… Мгновенно!

Вы мне мешаете… Отойдите… Вы весьма назойливы… Отвалите на хрен, если по-хорошему не понимаете… Да пошел же вон!

Не знаю, кто Вы, а впрочем, мне даже все равно…

Козел…

Урод…

Задрот…

Мудак…

Гандон…

Ты чертов извращенец…

Маньяк с сексуальными проблемами…

Я Альберт! Так пойдет?

Но в реальности, Наташа, у меня простое, ничем не примечательное, имя! Я Гриша! Григорий Александрович Велихов… Мне сорок лет! Юрист… Я так же, как и ты, Шевцова, не нуждаюсь в половинке, но отчаянно и весьма эгоистично хочу иметь детей!

Именно! Одна-единственная причина! Нас с ней свело простое и огромное желание — как можно скорее стать родителями. Мы очень странно выбрали друг друга, затем заключили не менее чудной контракт и, наконец-таки, яро приступили к реализации условий, кабальных обязательств, представленных тем договором. Мы ведь встречались лишь для совместной, одной на двоих, постели, с довольно прозаической, но в то же время весьма нетривиальной целью… Цель была одна — делать, делать, делать детей…

Последний раз пролистываю бумаги по делу Вероники Велиховой. Без особой заинтересованности и какого-либо желания, наверное, исключительно в силу выработанной профессиональной привычки, бегло прочитываю или по диагонали просматриваю скупой машинописный текст. Кручу в руке довольно странную расписку о получении денег и отказе от каких-либо претензий, завизированную кривой и неуверенной подписью моей матери, размашистым росчерком ее официального представителя и закорючкой представителя противной стороны. Разглядываю несуразный почерк давно истлевшей, по-видимому, очень недалекой в умственном развитии уголовной твари, с натянутой улыбкой прищуриваюсь, впервые в полной мере осознавая всю паскудность всей тогда сложившейся ситуации. Медленно стряхнув пепел и заторможенно вложив наполовину выкуренную сигарету в зубы, откидываюсь головой и шеей на бортик деревянной ограды, окаймляющей по внушительному периметру выдуманный мной «семейный костровой совет».

Сколько я так сижу? Здесь, в полном одиночестве, наедине со своими хаотично движущимися мыслями. Час, полтора или две полноценных шестидесятиминутки? Со мной рядом вольготно расположилась уже не только папка с делом сестры, но и раскинулся мой экземпляр очень странного договора, заключенного с Наташей. Как он здесь вообще оказался? Не могу вспомнить. Похоже, что он все время со мною был, или я за каким-то чертом или с вполне конкретной целью его сюда принес.

Раздавливаю, прикладывая силу, почти докуренную сигарету в тяжелой пепельнице, ухмыляясь, прокручиваю оставшийся окурок, растираю по дну разлохматившийся фильтр, затем отряхиваю пропахшие ядовитым никотином руки и зачем-то в полном бессознании подношу свои пальцы к носу. Сильно морщусь от тошнотного и очень въедливого табачного запаха, который исходит от слегка шершавой кожи моих рук.

Поскрипывание рации дает сигнал о том, что кое-кто проснулся и требует родительского внимания. Нет, видимо, фальстарт или вынужденное пробуждение! Наталья находится в комнате у Петра. Шевцова что-то шепчет покряхтывающему, как старичку, сынишке. Тот глухо отвечает, квакая, попискивает и жалостливо квохчет. С улыбкой с насиженного места поднимаюсь и подхожу к открытому огню, разложенному в центре нашего будущего «семейного основания». Вытягиваю руки, провожу ладонями над языками пламени, опускаю кисти ниже, негромко грязно матерюсь и резко убираю намеренно подпаленные конечности.

«Где папа? Где же наш папочка? Петя, Пе-е-е-тя, Петечка… Агу?».

Сын акает и голосом, по-видимому, выстанывает слабое предположение о моем местонахождении.

«Ты думаешь, он там? На улице? Малыш? Папа там? Агу?».

Рано! Рано! Не выходи, Наташа! Я не закончил, милая! Ты спешишь…

Я абсолютно не тороплюсь. В разложенный на специальном возвышении костер несуетливо закидываю по одному листу всю уголовную историю Ники. Наклонив на бок голову, пристально рассматриваю, как лижет пламя белые страницы, как крутит и без того очень тонкий пергамент в темно-серую с оранжевыми дымящимися вкраплениями бумажную бахрому. Личное дело, судебная экспертиза, опрос всех членов семьи, показания свидетелей, отчеты психологов, мои странные рисунки, затем слезливые раскаяния, чистосердечные признания убийц, насильников маленьких детей, денежная мерзкая расписка, заявление, да «несправедливый», слишком мягкий, по моему мнению, судебный приговор… Огонь жадно пожирает тридцать лет беспокойной жизни «Григория Велихова». Адскому пламени на чьи-то личные обстоятельства все равно. Голодная стихия не разбирает, что с бешеной, неконтролируемой, яростью жадно жрет.