Чтение онлайн

— Камушек, ты считаешь, что отец — жалкое ничто? Такое нечто, недоразумение в штанах и с членом между ног? — прищуриваюсь и подаюсь к сестре вперед. — Просто тот, кто ловко и удачно закинул спермика-мальчишку к вам в корзинку, м? Такое определение для мужчины или для возможного отца? — подмигиваю и улыбаюсь младшенькой сестричке.

По-моему, я после сытного обеда придушу ее.

— Нет, Юрочка. Я не это имела в виду. Ты неправильно понял то, что я хотела сказать. Я могла бы…

— Так поясни, пожалуйста. Я вот в свои семьдесят с трудом догоняю, что ты стрекочешь об одиноком материнстве и о глупости этой девчонки, которая хотя бы так, криво-косо, пыталась отыскать ребенку по очевидному недоразумению впопыхах утерянного отца.

— Одинокое материнство — не приговор, Шевцов! Галя говорит об этом, — Марина идет наперерез и отвечает за нее. — Мать-одиночка или женщина добровольно, исключительно по своей воле, да и даже по сложившемся жизненным обстоятельствам, ставшая матерью — не изгой, не оторва, и не шлюха, и не случайно залетевшая бабенка от того, кто, как ты изволил очень пошло выразиться, спермика ей в матку подложил. Она сильная женщина! Она великолепная мать! Очень мужественный человек и достойный член общества. Я знаю, о чем говорю…

— Ты охренела, леди? — бесцеремонно перебиваю и шиплю, глядя ей в лицо. — М? Не расслышала, видимо? — еще раз задаю вопрос. — Что все это означает?

Марина замолкает, а ребята сильно настораживаются.

— Ты… — жена булькает и опускает взгляд. — Юра… Ты… Что ты… Зачем так?

— У тебя ведь есть дочь, леди! Очень взрослая дочь! Одумайся наконец! Пиздец! Это же самый настоящий эгоизм! Откровенное самодурство, ярое и неприкрытое, скорее наоборот, гордо демонстрируемое! Жуткая самоуверенность и та самая глупость. Дурость! И все, сука, одновременно! Вот это да! И это говорит мать троих детей, у которой уже два внука…

Марина резко поднимается, поправляет подскочившие на щиколотках узкие брючки, надевает свою обувь, при этом кривит губы и тихо всхлипывает, но все-таки расстроенного вида всем окружающим не подает.

— Я прошу прощения, не хотела всех расстроить. Глупости, глупости, конечно. Юра стопроцентно прав! — по-моему, издевательски кланяется, и кланяется исключительно мне. Измывается зараза? Выказывает наигранное почтение? — Тонечка, дорогая, где я могу у вас умыться? Очень жарко! В этот день всегда горячо… Огнеопасно!

— Идем со мной, Мариночка, — Смирнова встает и демонстративно переступает через вытянутые ноги своего мужа, — Галочка, не желаешь присоединиться? — оборачивается к Прохоровой. — Идем с нами?

Последняя подскакивает и с очень красным лицом подходит к двум мегерам, уничтожающим своими надменными взглядами всех нас, дурацких «блядских» мужиков.

— Куда вы? — улыбаюсь, пытаясь сгладить то, что только что по-глупому недоразумению натворил. — Марин… — поднимаюсь, выпрямляя спину и разминая слегка затекшие от скрученной позиции ноги, продолжаю говорить. — Леди… Родная… Я очень прошу тебя… Перестань, любимая… Девчонки-лапочки! Простите… Тоня! Галя! Ну куда же вы?

— Никуда-никуда, — Смирнова выручает, и обняв очевидно уже горько плачущую Марину, уводит всех этих в неизвестном нам направлении…

Всех этих! Этих слишком мнительных баб!

— Я не пойму, что с ними происходит? Что, блядь, не так? В чем я не прав? Смирный, сука! Открой глаза, Макс, будь добр, сделай одолжение! Отомри и выскажись, в конце концов. У тебя ведь на роже четенько написано, что ты об этом думаешь. Ну? Давай, пожалуй, вслух!

— Не хочу спорить с ними, задира, — переворачивается на бок и засовывает в свой рот какой-то местный колосок. — Не могу больше. Нет никакого желания тратить драгоценное время, которые мы проведем с ней вместе, на выяснения отношений. Его и так очень мало. Если будем ссориться…

— То есть, по-твоему — что очень неожиданно, Марина права, а тот лепет, который они тут развели фактически на пустом месте, истина в последней инстанции?

— Нет-нет. Не истина, Юра. Я никогда не соглашусь с тем, что они тут феминистически, с гордо задранными носами и выпяченными вперед подбородками заряжали нам в качестве подобия какой-то индивидуальной правды. Я просто больше не хочу терять ЕЁ. Не могу ругаться с Тоней, не выдерживаю. У меня два непрощенных косяка перед женой, за которые, вероятно, я рассчитаюсь только жизнью, смою грех перед маленькой только своей кровью. Я абсолютно не в том положении…

Ну просто ох.еть! Размяк болван! Юношеские косяки стал вспоминать…

— Прохоров! — рявкаю чистой падле в лицо. — Ничего не желаешь добавить? Твоей птице пора подрезать клювик. Там Сашка подрастает, а они тут хрень с умными лицами несут…

— Шевцов, заглохни, а! — Андрей отворачивается от нас с Максимом и смотрит чересчур задумчивым взглядом куда-то вдаль.

А как же наше братство? Как же дружба? Господи! У меня ведь очень взрослая дочь, у которой огромные проблемы с материнством. Мне тяжело выдумывать и прогнозировать возможные события на предмет — «что, если», «если вдруг» или «я так решила, папа, заткнись, отстань». Наташка разведена как раз по той самой очень нехорошей причине отсутствия детишек. Потом внезапно вскрылся этот сволочной обман ее престарелого дебила. Ей тяжело доверять мужчинам, но это ведь не значит…

— Марина, любимая, — шепчу в машине сидящей рядом, в рот воды набравшей женщине уже десятый километр нашего обратного пути домой, — любимая, родная… Я ведь не хотел тебя обидеть. Слышишь, леди? Поговори со мной.

Вот и еще пара-тройка погрязших в гнетущее молчание стандартных километров. Чувствую себя простым водилой, везущим с неудавшейся гулянки одну шальную женщину, избитую неосторожными словами бешеного придурка, который однозначно без ума от нее. Болен ею, любит до беспамятства все тридцать пять лет и страдает сейчас от того, что из-за своего характера и долбаного нетерпения пошло оскорбил ее.

— Леди, я тебя очень прошу, — еще раз взываю к сознанию и совести Марины, — давай поговорим? Поругаемся сейчас, здесь, в нашей машине, а дома ссориться уже не будем. Проведем наш общий праздничный вечер вместе, например, обнявшись на диване перед телевизором. Похрустим попкорном или пооблизываем друг другу ложки, испачканные в ванильное мороженое с каким пожелаешь вареньем… Я тебя люблю…

— Я ведь буду счастлива, Шевцов, — жена перебивает нарисованную мной идиллию на сегодняшний праздничный вечерок, не слушает надоевшее, по всей видимости, за все годы нашей совместной жизни любовное признание, шипит, не поворачиваясь ко мне лицом, — я буду прыгать и скакать от радости, если вдруг наша Наташка случайно или намеренно забеременеет вне брака или вне постоянных отношений. Забеременеет от какого-нибудь мужчины! От того, кого сама выберет на эту роль, и посчитает достойным человеком, от которого она хотела бы иметь своего ребенка. По залету, например! Или так неосторожно вышло — забыли в порыве страсти обо всем! Да даже по досадной глупости — всякое бывает! Мало ли как! Мне все равно! Я не буду уточнять и пытать свою доченьку поисками того недоразумения в штанах, которое сделало ей малютку, да и не мое это дело. И ты, — сверкает взглядом на меня, — не сможешь омрачить мне радость своими домостроевскими очень консервативными идеями и взглядами на полноценную, только лишь с твоей точки зрения, семью! Иметь ребенка или не иметь — исключительное желание женщины, ложащейся с мужчиной в общую кровать с одной лишь конкретной целью. С целью зачатия малютки! А ты, Юра, — резко обращается лицом ко мне, — не смей больше давить на меня и унижать при своих друзьях. Я тебе не…

— Прости меня! — выкрикиваю ей в лицо. — Прости, прости, прости… Но…

— Да! Да! Да! Женщина имеет право быть матерью без вашего желания. Вы даже не узнаете, что обрели внезапное счастье стать отцами. Потрахались и разбежались, Шевцов. Как сложатся в дальнейшем судьбы двух людей? Как оно пойдет? Да кто его знает? Но сделать аборт, когда отчаянно желаешь малыша, только лишь из-за того, что по какой-то причине не сообщила отцу ребенка о перемене в его статусе…

— Я ведь этого не говорил, Марина. Зачем ты так сильно перегибаешь палку? Я против абортов! Ты же знаешь…