Чтение онлайн

Существует очень распространенное возражение против объяснения мифов и обрядов как вызванных ложными логическими ассоциациями. Оно заключается в том, что опрос самих современных носителей мифологических верований чаще всего не подтверждает существования в их сознании реконструируемых для данного мифа (или обряда) семантических рядов или метафор. По мнению критиков, этнографы викторианской эпохи старались «представить себе ту форму какого-либо института, обычая или верования, которая в их собственном обществе была бы сочтена за наиболее грубую и материалистическую, и затем постулировали ее как первоначальную». [558]

Спору нет — в изучении древних и первобытных верований было и есть немало упрощений и скороспелых выводов. Но при всем том наивно было бы ожидать, чтобы современные носители древних верований сами рассказали этнографам те «семантические ряды», которые реконструируются наукой и по которым бессознательно и более эмоционально, чем логически, строятся мифы и обряды. Для этого нужно было бы, чтобы информант этнографа мог оперировать абстрактными понятиями психологии, такими, как «эмоциональная ассоциация». И никак нельзя считать ни случайностью, ни результатом странствования однажды где-то придуманного сюжета [559] то обстоятельство, что от Западной Европы до Юго-Восточной Азии и даже за океаном существуют, например, земледельческие обряды (и обряды, связанные с восстановлением животного и человеческого плодородия), совершенно несомненным образом строящиеся именно по семантическим рядам, связывающим единичное (а тем более многократное) плотское совокупление с оплодотворением земли дождем и зерном, поддержанием размножения домашних животных и охотничьей добычи и с продолжением рода человеческого. В мифологическом плане речь идет о браке двух божеств, или героя-предка с богиней, или героини-родоначальницы с богом, [560] в обрядовом плане — о ритуальном действе, повторяющем этот брак сейчас. Тщетно этнограф — если бы он попал в древнюю Месопотамию — стал бы спрашивать действующих лиц и участников этой мистерии, считают ли они, что от брака бога и богини родится хлеб и т. п. Они ничего этого не считали, они просто действовали (даже рассказывание мифа есть магическое действие по семантическому ряду «имя явления — само явление»; тем более разыгрывание мифа), потому что так повелось от отцов и дедов, а без этого может для общины и страны воспоследовать дурное. Что именно? Конечно, засуха, низкий разлив рек, падеж скота, яловость коров и овец, бесплодие женщин (не только не будет в доме работников, но и некому будет подать холодной воды нам самим в нашем посмертном инобытии) — то, от чего зависят жизнь и смерть земледельческой месопотамской общины. [561]

Разумеется, были и другие важные бедствия, от которых нужно было оберегаться, и прежде всего война, истребление и порабощение жителей; затем, например, мор и поветрие; а странствующим купцам, например, нужно было, чтобы не разбились их ладьи, чтобы чужестранный царь или другие грабители не разгромили караван, не похитили грузов; крестьянам-беднякам — чтобы удалось расплатиться с кредитором и многое подобное. И на это были, конечно, свои мифы и ритуалы, но ни один из них не стоял вровень по важности, по эмоциональному охвату массы людей с сельскохозяйственными обрядами. Как сельскохозяйственное производство, построенное на ирригации земли речными водами, было основой вавилонского общества, так сельскохозяйственные мифы и обряды были основой вавилонского мироощущения и всей культовой идеологии.

Поэтому-то обряды священных браков — в широкомсмысле, вместе с сопутствующими им оргиями, процессиями, мистерией убиения бога и его оплакиванием, а затем ликованием по поводу его победы в той или иной форме [562] — занимали, по-видимому, центральное место в религиях Нижней Месопотамии III и большей части II тысячелетия до н. э., едва ли меньшее, чем культ мертвых (тоже связанный с земледелием) в долине Нила. Нужно, однако, учитывать, что обряды этого типа были, как правило, таинствами, мистериями и поэтому нашли непропорционально малое отражение в дошедших до нас текстах и изображениях (правда, и тех и других оказалось гораздо больше, чем еще недавно предполагалось). Лишь священный брак богини города Урука Инаны и Думузи, попав по ряду причин [563] в состав коронационного ритуала, отразился в довольно большом числе записанных в древности песнопений. Но, например, священный брак в том городе, который мы сейчас изучаем, в Уре, — брак между его главными общинными божествами Нанной (Наннаром, Сином) и Нингаль — был таинством, настолько покрытым до сих пор мраком, что некоторые исследователи даже сомневаются (однако напрасно) в самом его существовании. Хотя текстов и изображений и немного, но достаточно, чтобы убедиться, что миф о браке этих божеств действительно был и что соответствующий обряд в этом культе существовал.

Этот культ и возглавляла жрица-энтум, Эн-Анеду, дочь Кудурмабуга, в дом которой мы отважились войти.

Итак, земледельческие культы, имевшие изложенное выше мифологическое обоснование, выражались, как всякий культ, в виде обрядов.

Обряд может быть и повседневным (например, богослужение). Однако «наивно-материалистическое» мировоззрение древних шумеров и аккадцев делало повседневные богослужебные обряды с современной точки зрения приземленными и скучными.

Твердым убеждением месопотамцев конца III — начала II тысячелетия до н. э. было, что боги создали людей, чтобы они их обслуживали и избавили от труда. [564] Поэтому богослужение было в собственном смысле обслуживанием бога; а так как бог мыслился отличным от человека только по своей мощи и потенциально большей способности вредить (что было едва ли не важнее, чем его способность оказывать милость), то и услуги ему должны были оказываться такие, как самому могущественному земляку и соплеменнику — вождю ли, военачальнику ли, царю ли и т. п. Это значит, что бога надо было кормить (за занавеской; неизбежные «объедки» шли на стол царю и жрецам) и при этом настолько обильнее, чем человека, насколько бог был могущественнее, надо было его одевать, умывать, укладывать спать и будить (если он не обладал способностью вечного бдения), устраивать ему торжественные выезды в гости к другим богам и т. д.

Все это делалось вполне наивно-натуралистически, но имелся еще и особый аспект взаимоотношений людей с божеством. Все-таки было очевидно, что статуи и символы богов, водруженные в храмах, — это не совсем то же, что сами боги, обитающие где-то в мировых просторах. Поэтому нужно было периодически производить обряды, которые заставляли бы бога вселиться в свой идол; о них мы знаем мало (это были наиболее тщательно сокрытые таинства), но, по-видимому, многочисленные жрецы, связанные с обрядами «очищения», и в частности жрецы-«помазатели» (шум. gud'a, аккад. pasisum), имели к этому прямое отношение.

Далее, если любая сила воздействовать на людей (ко вреду ли, ко благу ли) отождествлялась как сила живого действователя (а так оно, видимо, и было), то «живыми» были не только сами боги, но и их атрибуты — топоры, палицы, жезлы, троны, на которых они восседали, двери, ведущие к их жилищам. И им нужно было приносить жертвы (мукой, помазанием и т. п.).

Не менее важной частью повседневного богослужения, чем прямое обслуживание божества, было вознесение ему хвалы. Поскольку земные владыки, безусловно, любили лесть, постольку небесные, очевидно, должны были любить ее во столько же раз больше, во сколько они были могущественнее земных. Играли музыканты, а отдельные певчие, поддержанные хорами или даже всеми молящимися, целыми днями распевали непрерывную однообразную славу божеству, часто в виде перечислений-литаний с одинаковым зачином каждой строки.

Конечно, уместно было исполнять и эпические песнопения о деяниях того или иного бога; с этим могли связываться обряды, показывающие бога в той или иной героической или трагической ситуации в соответствии с его мифом. Но это уже относилось скорее к праздничному богослужению.

Однако эта книга не задумана как изложение основ шумеровавилонской религии (или местных религий и культов); к тому же и наши знания о них весьма отрывочны. Мы захотели войти в дом жрицы-энтум богини Нингали как одной из людей Ура, причем самого уважаемого и значительного лица во всем городе. Для этого нам требуется узнать, кто она была и в чем заключались ее функции и обязанности; других служителей божеств придется оставить в стороне, вместе с соответствующими обрядами и мифами, и сосредоточиться только на культах плодородия.

Тем не менее, рисуя картину мифологически-ритуальной жизни жрицы-энтум и всего, что с этой картиной связано, мы не допускаем большого искажения общей картины религии города Ура, ибо насколько важное место именно тот тип культа, в котором выступала энтум бога Нанны, занимал в религиозной и хозяйственной жизни Нижней Месопотамии конца III — начала II тысячелетия до н. э., видно из рассмотрения календаря общегосударственных праздников (см. ниже). Именно в праздниках концентрируются все важнейшие ритуальные действия и отражаются наиболее полно ассоциативные ряды, лежащие в их основе.

Не следует, однако, думать, что существует некая прямая временная зависимость между тем или иным природным явлением или производственным процессом и посвященными их стимуляции обрядами, в частности праздничными. Во-первых, причинно-следственная связь между обрядом и природным явлением не обязательно сознательно воспроизводится, во-вторых, для празднеств более подходит время, сравнительно свободное от производственных работ, и, в-третьих, при наличии одновременно культов множества разных, в том числе и земледельческих, божеств естественно происходит, с одной стороны, слияние первоначально разнородных культов и празднеств, а с другой — распределение последних по разным календарным датам. В. Я. Пропп специально предупреждал о том, что аграрные праздники следует рассматривать в целом, а не пытаться понять их по отдельности, как они распределены по временам года, ибо эти праздники составляют некую систему, обусловленную единым мироощущением на протяжении всего года. [565]