Чтение онлайн

– Я знаю почему, - злобно ответил Оливер.
– Она...
– Он осекся и покачал головой. Потом вздохнув закончил: - Нет, она совсем не такая. Продолжай. Я буду молчать.

– Ты всегда принимал все решения, - говорил Петтерсон.
– Ты лишил ее работы...

– Ее работа, - презрительно хмыкнул Оливер.
– Возня в грязной лаборатории с каким-то идиотом по имени Стабс. Слышал о нем?

– Нет.

– И никто больше о нем не слышал. Если бы она проработала бы у него лет двадцать, то может быть, им удалось бы написать какую-то статеечку, неоспоримо подтверждающую, что водоросли зеленого цвета.

Петтерсон ухмыльнулся.

– Тебе смешно, - сказал Оливер.
– Но так и есть. Что это меняет, это же не Галилей с его микроскопом. Человечество все равно выживет, даже если она не будет приходить каждое утро в свою лабораторию пять дней в неделю. Она ничем не отличалась от других девушек. Суетилась просто, делая вид, что занимается карьерой, а на самом деле искала случай поудачнее выйти замуж. Город просто кишит такими.

– Не в этом дело, - возразил Петтерсон.
– Я говорил с ней. Она ненавидит Нью Йорк.

– Если бы каждая женщина, которая не может жить в Нью Йорке, изменяла бы своему мужу из-за этого...
– начал Оливер. Он негодующе покачал головой и допил остаток вина в стакане.
– А я?
– спросил он.
– Думаешь, мне хочется жить здесь? Думаешь, мне нравится этот печатный бизнес? Самый несчастный день в моей жизни был, когда я приехал сюда после смерти отца, посмотреть на все эти книги, и понял, что все это дело погибнет, если я не возьму все в свои руки. В течение десяти лет всякий раз, проходя через ворота фабрики, я чувствовал, как все внутри сжимается от этой нестерпимой скуки. Но я не вымещал это на своей жене...

– Разница в том, - осторожно вставил Петтерсон, - что решение принял ты. А ей пришлось подчиниться.

– Боже, но это было более десяти лет назад!

– За десять лет можно столько накопить в себе. За десять лет можно почувствовать свою бесполезность.

– Бесполезность!
– Оливер скатывал маленькие хлебные шарики из оставшихся на столе крошек и щелчком направлял их, целясь в бутылку вина.
– Она заботилась о сыне, о доме...

– А тебя бы устроило только и делать, что воспитывать сына и вести хозяйство всю жизнь?
– спросил Петтерсон.

– но я не женщина.

Петтерсон усмехнулся.

– А что полагается делать мужчине?
– сострил Оливер.
– Организовать женский клуб? Интересный проект для женщин, которым нечего делать между тремя и пятью часами дня.
– И он подозрительно посмотрел на Петтерсона. А ты откуда все это знаешь?
– спросил он.
– Она с тобой откровенничала?

– Нет, - ответил Петтерсон.
– Зачем?

– А твоя жена?
– перешел в наступление Оливер.
– Как насчет Катрин?

После момента нерешительности Петтерсон ответил:

– Катрин потерянная покорная душа. Она оставила все свои надежды, когда ей было девятнадцать. А может и не оставила. Может, я вовсе не знаю ее. Может, она забирается на чердак и пишет порнографические романы или имеет толпу любовников как отсюда до Лонг Айленда. Мы так редко общаемся, что я не успел определить. У нас совсем другой брак, - с сожалением заключил он.
– Не существует поступка с моей или ее стороны, который мог бы вывести из равновесия кого-то из нас.
– Он горько улыбнулся.
– Или даже просто взволновать.

– Почему же тогда ты так долго терпишь?
– настойчиво спросил Оливер.
– Почему ты не ушел?

Петтерсон пожал плечами и почти откровенно признался:

– Не стоит утруждать себя.

– Бог мой, - сокрушался Оливер.
– Вот тебе и семейная жизнь.

С минуту они сидели в тишине, подавленные, погруженные в раздумья о сложности, бесцельности и запутанности жизни. Петтерсон отвлекся от Оливера и задумался о других проблемах, которые ждали его на работе, в офисе. Миссис Саерс, которой всего тридцать три года, страдала анемией, постоянно чувствовала усталость, такую усталость, что, по ее словам, когда она встает в полседьмого утра, чтобы приготовить завтрак и позаботиться о детях, она будто несет крест, и это была правда. И ничего, насколько Петтерсон понимал, в этом случае сделать нельзя. Мистер Линдси, механик, уже не мог держать инструмент в изуродованных артритом руках, и от усилий, которые требовались, чтобы скрыть это от начальника, у него лицо покрывалось потом с того момента, как он входил в цех и до самого возвращения домой. И здесь ничем нельзя помочь. А та женщина, обратившаяся за помощью на третьем месяце беременности, в то время как ее муж уехал в Панаму шесть месяцев назад. Все это было обыденное, случайное горе и болезни, с которыми человечество приходит к докторам каждый день. А дальше - газеты полные трагедий - мужчины, идущие воевать в Испанию, завтра они, наверное, будут уже мертвы и покалечены, люди которых преследуют и уничтожают в Европе...

По этой объективной шкале, оценивал Петтерсон, боль и несчастье Оливера не так уж велики. Только никто не измеряет свою боль в объективных единицах, и тысячи смертей на другом континенте не перевесят твоей собственной зубной боли.

Нет, поправил себя Петтерсон. Это не так. Нужно еще учесть и вопрос терпимости. Болевой порог может так различаться - кто-то может пережить ампутацию, издав только стоический вздох, а другой человек получит болевой шок только ушибив палец. Наверное, Оливер - человек с низким порогом чувствительности, когда речь идет о супружеской измене.

– Самовыражение, - задумчиво повторил Оливер, разглядывая свои руки, лежащие на скатерти.

– Что?
– переспросил Петтерсон возвращаясь к действительности.

– Твоя теория, - напомнил Оливер.

– А, да, - улыбнулся Петтерсон.
– Но ты должен учесть, что это всего лишь теория, не подтвержденная научными опытами.

– Продолжай, - настаивал Оливер.

– Ну, у таких как ты, которые настаивают на собственных решениях...

– Но это не моя прихоть, - протестовал Оливер.
– Я бы с радостью переложил ответственность на кого-то другого. Но люди вокруг ведут себя беспечно...

Петтерсон улыбнулся.

– Вот именно. После нескольких лет такой жизни, мне кажется, женщине больше всего на свете должно захотеться принять одно очень важное решение самостоятельно. А ты перекрыл ей все пути - ты указывал ей, где ей жить, как жить, как воспитывать сына. Господи, да вспомни, ты даже указывал ей, что готовить на обед.

– У меня особые требования к еде, - оправдывался Оливер.
– И почему бы мне не кушать то, что мне хочется в собственном доме.

Петтерсон рассмеялся и через мгновение к нему присоединился Оливер.

– Хороша должна быть моя репутация в этом городе.

– Что правда, то правда, ты слывешь человеком, который знает, чего хочет.

– Но если она была не согласна, почему она молчала? В нашем доме никто не давал обет молчания и покорности.

– Может, она боялась, а может, не знала, что не согласна до этого самого лета.

– Пока не появился двадцатилетний мальчик, - угрюмо продолжил Оливер, - которому нужно бриться не более двух раз в неделю, которому больше нечего делать, только болтаться у озера все лето и заигрывать с замужними женщинами.