Марина Цветаева. Письма 1933-1936
Шрифт:
65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin
18-го октября 1935 г.
Дорогой Вадим Викторович,
По уши виновата — не поблагодарила ни за что, а благодарна за всё.
Прилагаю — может быть слегка-искупительный — билет на свой вечер стихов [1387] — 20-го.
Всего доброго! Не сердитесь.
МЦ.
Впервые — Надеюсь — сговоримся легко. С. 88. Печ. по тексту первой публикации.
1387
…свой вечер стихов… — Имеет место небольшая хронологическая неувязка. Вечер новых стихов Цветаевой, на который она приглашает Руднева, состоялся спустя почти два месяца, 20 декабря 1935 г. в зале ученых обществ. Анонс о вечере неоднократно печатали «Последние новости» (начиная с 5 декабря) и «Возрождение» (с 12 декабря). По-видимому, Цветаева заблаговременно позаботилась о напечатанных билетах. Менее вероятно, что в письме у Цветаевой описка: октябрь (в оригинале) вместо декабря.
79-35. Б.Г. и Е.И. Унбегаун
<Между 17 октября и 5 ноября 1935 г.> [1388]
Дорогие Борис Генрихович и <пропуск слов>. Не окликала так долго, потому что <зачеркнуто: мне показалось, что> ведь — вот как было дело. Я сказала: когда Вы к нам? Назначали сейчас. А Е<лена> И<вановна> ответила: следующая неделя у нас вся занята, а потом — видно будет. Ну, видно, так видно. И стала ждать — пока увижу и ничего не увидела, а если теперь пишу — так для очистки совести: во избежание недоразумения.
1388
Письмо состоит из двух отрывков. Условно, исходя из содержания, окончание письма, сохранившееся в архиве Унбегаунов, предваряет его начало, занесенное Цветаевой в черновую тетрадь. Датируется условно по содержанию дошедшего до нас текста данного письма и следующего за ним от 5 ноября. Письмо Цветаевой и его резкий тон вызван, по-видимому, тем обстоятельством, что Унбегауны какое-то время не писали Цветаевой и не давали о себе знать.
Я в отношениях не самолюбива, но совершенно разумна: пока я нужна — нужны мне. Любить можно не взаимно (я совершенно не понимаю, как можно любить взаимно: толчение на месте) но дружить не взаимно — бессмысленность. Дружба — 2 — <зачеркнуто: совместная дорога> <над этим словом: спутнический>: вместе идти в Борм: с одним главным действующим «лицом» Бормом, но с соединенными усиляниями (sic!) и объединенными заботами <над этими словами: в четыре ноги, в две души, головы и так далее>.
(Для меня нет частных случаев, я всегда ищу закона.
Итак, мне совершенно не жаль будет потерять Вас обоих, если я Вам не нужна, ибо я так понимаю, что наше <нрзб.> спутничество было чисто — физическим (случайным) — спутническая ночь. (И руки, Е<лена> И<вановна>, виноградно-грабительские!) Руки и <запись оборвана>
<…> не жду (к себе, и вообще).
Я — как вы.
P.S. Пишу только для себя. Аля, вообще, над такими вещами не задумывается, живет в инерции данного места, круга и т. д.
А Мур вас обоих очень любит.
А С<ергей> Я<ковлевич> недостаточно успел с вами сблизиться, чтобы замечать ваше отсутствие. Но, во всяком случае, у него к вам обоим полная приязнь.
— Ну*, вот. —
МЦ.
<На обороте листа>
Разница любить и дружить видна и в падежах:
Любить — кого-нибудь.
Дружить — с кем-нибудь (взаимность)
И еще:
«Я люблю собаку» Это не значит, что собака меня любит.
«Я дружу с собакой» Это значит, что собака со мной дружит.
Поэтому, не ждите, дорогие, что я буду по вас скучать — если вы по мне не скучаете. Я так же забуду вас — как вы меня, а — если вы меня уже забыли — уже забыла.
Начало письма (кончая словами «Руки и») печ. впервые по черновику, хранящемуся в РГАЛИ (ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 26, л. 113). Продолжение письма впервые — Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С, 257. Печ. по тексту первой публикации.
80-35. Б.Л. Пастернаку
<Октябрь 1935 г.>
Дорогой Борис. Отвечаю сразу, — бросив всё (в то полу-вслух, как когда читаешь письмо). Иначе начну думать, а это заводит далёко.
О тебе. Тебя нельзя судить как человека, ибо тогда ты — преступник <вариант: чудовище>. Убей меня, я никогда не пойму, как можно проехать мимо матери, на поезде — мимо 12-летнего ожидания. И мать не поймет — не жди. Здесь предел моего понимания, нашего понимания, человеческого понимания [1389] . Я, в этом, обратное тебе: я на себе поезд повезу, чтобы повидаться (хотя м<ожет> б<ыть> так же этого боюсь и так же мало радуюсь). Не проси понимания от обратного (обратнее нет. Моя мнимая резкость). И здесь уместно будет одно мое наблюдение: все близкие мне — их было мало — оказывались бесконечно-мягче меня, даже Рильке мне написал: Du hast recht, doch Du bist hart [1390] — и это меня огорчало, п<отому> ч<то> иной я быть не могла. Теперь, подводя итоги, вижу: моя мнимая жестокость была только — форма, контур сути, необходимая граница самозащиты — от вашей мягкости, Рильке, Марсель Пруст и Б<орис> Пастернак. Ибо вы в последнюю минуту — отводили руку и оставляли меня, давно выбывшую из семьи людей, один на один с моей человечностью. Между вами, нечеловеками, я была только человек. Я знаю, что ваш род — выше, и мой черед, Борис руку на сердце, сказать: О не вы! Это я — пролетарий [1391] . Рильке умер, не позвав ни жены, ни дочери, ни матери. А все — любили. Это было печение о своей душе. Я, когда буду умирать, о ней (себе) подумать не успею, целиком занятая: накормлены ли мои будущие провожатые, не разорились ли близкие на мой консилиум, и м<ожет> б<ыть> в лучшем, эгоистическом случае: не растащили ли мои черновики. М<ожет> б<ыть> от того, что буря (как женщина) любит домоводство.
1389
В черновой тетради Цветаева оставила запись о своем письме к Пастернаку, «о его болезни — как не поехал к родителям: проехал мимо их 12-летнего ожидания — матери!!! — на поезде проехал и — него же, но всё же — не предложил остаться со мной с глазу-на-глаз — после тех же 12-ти лет» (цит. по: Души начинают видеть. С. 703–704.)
1390
Ты права, но ты жестока (нем.) — …даже Рильке мне написал: Du hast recht, doch Du bist hart… — Неточная цитата из письма Рильке к Цветаевой от 28 июля 1926 г. Ср. в ее письме к А.А. Тесковой от 22 января 1929 г.: «Р<ильке> когда-то мне сказал: „Ich will nicht sagen. Du hast Recht: Du bist im Recht“, im Recht-sein, im Guten-sein…» («Я не хочу сказать, что ты имеешь право: ты просто права», пребывать вправе, пребывать в добре — нем.). (Письма 1928-1932. С. 226). Указанное письмо Рильке (его начало) см.: Небесная арка. С. 98. Перевод К.М. Азадовского.
1391
О не вы! Это я — пролетарий. Неточная цитата из стихотворения Б. Пастернака «Я их мог позабыть. Про родню…» (1917).
Собой (ду-шой) я была только в своих тетрадях и на одиноких дорогах — редких, ибо я всю жизнь — водила ребенка за руку. Но именно п<отому> ч<то> всю жизнь — заботилась, всю жизнь и огрызалась — отгрызалась. На «мягкость» в общении меня уже не хватало, только на общение: (служение, бесполезное) жертвоприношение. Мать-пеликан, в силу создавшейся системы питания — зла. — Ну*, вот. —
О вашей мягкости. Вы — ею — откупаетесь, затыкаете этой ватой <над строкой: гигроскопической> дыры <варианты: зевы, глотки> ран, вами наносимых, вопиющую глотку — ранам. О, вы добры, вы при встрече не можете первыми встать, ни даже откашляться для начала прощальной фразы — чтобы не обидеть <над строкой: человек не подумал, что…>. Вы «идете за папиросами» и исчезаете навсегда [1392] . И оказываетесь в Москве, Волхонка, 14, или еще дальше. Роберт Шуман забыл, что у нею были дети, число забыл, имена забыл, факт забыл, только помнил <вариант: спросил> о старшей девочке: — Всё ли у нее такой чудесный голос?
1392
Вы «идете за папиросами» и исчезаете навсегда. — Эпизод из последней встречи с Пастернаком в парижском кафе.
Но — теперь ваше оправдание — только такие создают такое. Ваш был и Гёте, не пошедший проститься с Шиллером и X лет не проехавший во Франкфурт повидаться с матерью — бережась для Второго Фауста (или еще чего). Но — скобка — в 74 года осмелившийся влюбиться и решившийся жениться — здесь уже — сердца (физического!) не бережа. Ибо в этом вы — растратчики, ты — как «все». И будь я не я, Рильке ко мне бы со смертного одра приехал — последний раз любить! Ибо вы от всего (всего себя, этой ужасной жути: нечеловека в себе: божества в себе), как собаки <над строкой: собственным простым языком от ран> лечитесь — любовью, самым простым. И когда Ломоносова мне с огорчением писала о твоей «невоздержанности», по наивной доброкачественности путая тебя с Пушкиным и простой мужской страстностью истолковывая твой новый брак, — да, милая, — слава Богу! ибо это его — последний прицеп.
Только пол делает вас человеком, даже не отцовство.
Поэтому, Борис, держись своей красавицы.
«Абсолюты»… Слова не помню (да и не личное) — очевидно: «рассчитывала на тебя, как на каменную гору, а гора оказалась горбом анаконды (помнишь, путешественники развели костер на острове, а остров, разогретый <над строкой: раздраженный огнем>, перевернулся — и все потонули <вариант: пошли ко дну>…» Такое?