Чтение онлайн

У Али ряд приглашений на лето: и в Монте-Карло, и в Бретань, и на озеро, и в деревню. С грустью отмечаю, что меня за 11 лет Франции не пригласил никто. Спасибо за Прокрасться [1709] . Размер — тот, но это всё, о чем я могу судить. Как я понимаю перевод — увидите из моих. (Пришлю непременно, только отзовитесь.) Целую Вас и жду точного адр<еса> и вообще — весточки. Сердечный привет Вашим.

МЦ.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 141–142. СС-6. С. 439–440. Печ. по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 255–257.

Письмо написано на трех открытках с видами города Moret-sur-Loing: Бургундские ворота и мост; дом Совэ, Бургундский мост и церковь; старые деревянные дома XV в., где продаются петушки-леденцы на палочках, изготовленные монахинями из Морэ. (Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 300).

Moret-sur-Loing (S. et М.)

18, Rue de la Tannerie,

chez M<ada>me V<eu>ve Thierry

15-го июля 1936 г.

Дорогая Ариадна, получила нынче письмо от О<льги> Н<иколаевны> — уже сюда, очевидно адрес мой у нее от Вас, т. е. — Вы мое письмо получили. От О<льги> Н<иколаевны> узнала о наконечном возвращении Вашего мужа [1710] , — рада за Вас, авось Ваши бедствия кончились.

Оказывается, О<льга> Н<иколаевна> уже писала мне 12 дней тому назад — ничего не получила, хотя тогда была еще в Ванве. Не знаю, что в том письме, в этом — о кольце ни слова. М<ожет> б<ыть> не сочла нужным и даже возможным написать о нем мне, считая (как оно и есть) это ва*шим делом? Очень хотела бы знать, нашлось ли оно у них, и написали ли они что-нибудь Ва*м, — и что*??? (Сплю и вижу его во сне, честное слово!)

Живем под дождем, — привыкли. Вчера было событие рынка (раз в неделю). Вчера же — событие 14-го июля [1711] . (Первое для меня, второе — для Мура.) В оба праздника (воскр<есенье> и вчера) приезжали гости. Здесь чудные прогулки, но купанья нет, несмотря на две реки.

Отзовитесь — тогда напишу настоящее письмо.

Пока же целую — и желаю

МЦ.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 72. СС-7. С. 505. Печ. по СС-7.

Moret-sur-Loing (S. et М.)

18, Rue de la Tannerie,

chez M<ada>me V<eu>ve Thierry

29-го июля 1936 г.

Первое (и единственное) разочарование — как Вы могли называть меня по имени-отчеству — как все (нелюбимые и многоуважающие). Ведь мое имя било из каждой моей строчки, и если я, написав мысленно — зовите меня просто М<ариной> — этого не написала письменно — то только из нежелания явности (грубости), как часто — не забудьте — буду умалчивать — вопиющее. Мне не захотелось своим словом становиться поперек своему имени на Ваших устах, не хотелось становиться между именем и устами, почти что entre la coupe et les l*vres [1712] , Я знала, что Вы напишете — М<арина>.

Вся Ваша исповедь [1713] — жизнь Романтика. Даже его штампованная биография. Вся Ваша жизнь — история Вашей души, с единственным, в ней Geschehniss’ем [1714] : Вашей душой. Это она создавала и направляла события. Вся Ваша жизнь — ее чистейшее авторство. И что можно в ответ на всё это: всего Вас, с Тетей и с Fr<*u>l<ein> Martha [1715] — и с тем корабельным канатом, режущим жизнь и душу на*двое — и с нищенством — и с тем боевым прадедом — и с той ниццкой голубой рубашкой — и с Вашей белой санаторской (у Вас на руке перстень — по белизне блеска — серебряный — чей? Что — на нем — за ним — в нем?) что можно, в ответ на Geschehniss — Sie, — как не обнять? Всего Вас со всем внутри имеющимся: с Вашим безмерным сердцем — и недостаточными легкими, ибо — предупреждаю: мне в (…«таком как Вы» — Вам будет холодно, …«в Вас» — не поверите) — в НАС всё дорого, вплоть до ущербов, и недостаточные легкие — не меньше избыточного сердца

— и если я сказала мать — то потому что это слово самое вмещающее и обнимающее, самое обширное и подробное, и — ничего не изымающее. Слово перед которым все, все другие слова — границы.

И хотите Вы или нет, я Вас уже взяла туда внутрь, куда беру всё любимое, не успев рассмотреть, видя уже внутри. Вы — мой захват и улов, как сегодняшний остаток римского виадука с бьющей сквозь него зарею, который окунула внутрь вернее и вечнее, чем река Loing [1716] , в которую он вечно глядится.

Это мой захват — не иной. (В жизни, я может быть никогда не возьму Вашей руки, которая — вижу — будет от меня на пол-аршина расстояния, вполне достижима, так же достижима, как мундштук, который непрерывно беру в рот. Взять вещь — признать, что она вне тебя, и не «признать», а тем самым жестом — изъять: переместить в разряд внешних вещей. С этой руки-то все расставания и начинаются. Но, зная, что, может быть все-таки возьму — потому, что как же иначе дать? … хотя бы — почувствовать.)

— Приеду к Вам показаться. Дитя, мне показываться — не надо. И наперед Вам говорю — каким бы Вы ни были, когда войдете в мою дверь, — я всё равно Вас буду любить, потому что уже люблю, потому что — уже случилось такое чудо — и дело только в степени боли — и чем лучше Вы будете — тем хуже будет — мне.

Я — годы — по-мо*ему уже восемь лет — живу в абсолютном равнодушии, т. е. очень любя того и другого и третьего, делая для них всех всё, что могу, потому что надо же, чтобы кто-нибудь делал, но без всякой личной радости — и боли: уезжают в Россию — провожаю, приходят в гости — угощаю.

Вы своим письмом пробили мою ледяную коросту, под которой сразу оказалась моя родная живая бездна — куда сразу и с головой провалились — Вы.

…«Об этом пишет Andr* Gide (в том-то и том-то), но у меня это не вычитаете». Мы не только не вычитываем, мы — вчитываем, и нисколько не буду удивлена, если прочтя вдоль и поперек Faux-Monnayeurs и даже Journal de Faux-Monnayeurs [1717] (не читала ни того, ни другого), никогда и нигде не обнаружу Вашего «об этом пишет Andr* Gide»… Я так вдоль и поперек исчитала всего Lenau и никогда не нашла четырех моих любимых его строк [1718] .