Чтение онлайн

Бог Вам дал великий покой затвора, сам расчистил Вашу дорогу от суеты, оставив только насущное: природу, одиночество, творчество, мысль.

Знаю, больно. И 27-летний Бетховен, не могший не знать своей избранности, в своем Heiligenst*dt-Testament (начало глухоты) возопил: — «Schon in seinem 28. Lebensjahre verurteilt dem Leben zu entsagen — das ist hart. F*r den K*nstler-h*rter, den f*r irgendjemand…» [1926] Ho — говорю очень издалека — не думайте, что люди Вас забывают, потому что Вас нет на глазах. Забыли бы — и на глазах, и на груди — потому что не умеют дружить, не умеют любить, п<отому> ч<то> есть другие — новые — п<отому> ч<то> нужна смена — п<отому> ч<то> Вы сами любите — п<отому> ч<то> Вы всегда больше любите — п<отому> ч<то> Вы der Liebende [1927] , а не — любимый — потому что Вы поэт, а она — нет. (Schubert — Heine — H*lderlin — Beethoven — кто их любил??) И Вы бы там — за стойками и столиками — без туберкулёза сгорали бы — и сгорели бы — в недостойном пожаре: на Lustfeuer [1928] их увеселений.

Не* на что рассчитывать, кроме чуда. (Кстати — проверила — чудо в тех стихах совсем не плохо: несоизмеримо лучше и счастья и веры. Но — дальше:) А чудо так же — и даже легче может придти за Вами — в горы, чем — в город: просто — на повороте горной дороги. Та*к Вы его, по крайней мере, разглядите.

Конечно, горько — насильно быть спасенным. И кому, как не мне — это знать! Иногда — живого жизненного жара хочется больше чем воды — когда ее хочется. Найду об этом Вам дома стихи — и ради Вас — для Вас — за Вас их докончу. (Мне было столько же лет, как Вам.) Я всё знаю, и если до сих пор своей души не продала за этот живой жар, то только потому, что эта продажа, эта придача — никому не была нужна. Я со своей бессмертной душой — Бог знает что делала, и на такие — свои же — утешения — зубами скрежетала, но — где верх, где низ, где Бог, где Idol, где я*, где не* я — я всегда знала. Думаю, что главная и тайная жажда Вашего существа — отродясь: не быть. Потому-то Вы так и противитесь «нежизни», так хватаетесь за «жизнь», что это — быстрый конец: Вам, Вашей душе, Вашей прирожденной, от всего, муки: спать.

Вы, — настоящий Романтик (определение не мое): живете последними вещами, тогда как нужно (якобы) жить — предпоследними. А Вы — 60-той секундой 60-той минуты 12-го часа. Как Вам (ежедневно) жить с людьми? Та*к можно жить только со своей душой (внутри души) — или с себе равными. Подите — найдите их. Искать среди поэтов — но, поэты, увы, — среда, и настоящий поэт среди поэтов так же редок, как человек среди людей. Если иного хватает на стихи, то на жизнь — не хватает. Пишут люди из последних сил: из последних запасов — тратят. Проверьте на Ваших друзьях — поэтах. Георгий Иванов — Новалис? [1929] Поплавский — Clemens Brentano? [1930] Нет, то время прошло, мы были и нас — нет. (Пишу Вам сейчас тоже из последних сил, разрываясь от головной боли, но знаю, что потом, м<ожет> б<ыть>, этих слов не найду, сейчас Вы сами себя во мне пишете, как стих.) Простите за правду — желаю, чтоб не сбылась.

Итак — терпите. Живите у себя auf der H*he (как я: — in der H*hle) [1931] — прорывайтесь эпизодическими «счастьями», «жизнью», — пусть это будут побывки, plongeons [1932] — наглатывайтесь, нахватывайтесь — и возвращайтесь — в себя.

Но есть еще одно: Вы же с людьми, да еще с больными — любите их. Не все ведь — счастливые и любимые. Это — тоже занятие. Вы скажете: им я не нужен, — ну, м<ожет> б<ыть> не Вы (весь) нужны — а Ваша рука, улыбка, привет, просто — взгляд. Это страшно держит на поверхности жизни. Больные — ведь все дети, все — невинные, и тут уж никакого греха денег и т. д. — нет, они — все неимущие. Помню, когда Мура оперировали — я полюбила всю его палату, и на третий день приходила уже ко всем, и<отому> ч<то> мне было бы стыдно делить на своего и не-своих, п<отому> ч<то> этого деления во мне — не было, п<отому> ч<то> меня вообще не было, я ее оставляла за порогом, и часто — за порогом — не находила. И мое горе было, увозя Мура, что я не могу больше к ним ходить — на следующий день увозила его на Юг, в train de vacances [1933] . Конечно, будучи больным, м<ожет> б<ыть> трудно их любить, п<отому> ч<то> нет вины здоровья, тогда вспомните, что Бог Вам дал — душу живу, тогда как им — только больные тела.

О роде Вашего поэтического дара — в другой раз. Пока же — скажу: у Вас аскетический дар. Служебный. Затворнический.

Бог Вам дал дар и — к нему — затвор.

— Мой друг, письмо из Аннемасса, только что. Вот — отрывок: «…Ваше сообщение душевно нас порадовало и ждем Вас с глубокоуважаемой М<ариной> И<вановной> у нас в наступающее воскресенье 13-го сентября к часу — обязательно к обеду — простому деревенскому — но от всей души. …Прилагаю маршрут: правда, он уступает по точности и по количеству стрелок и крестиков тому, к<отор>ым снабжал М<арину> И<вановну> Андрей Белый, поджидая ее в Цоссене… (Подробный внимательный старческий маршрут) [1934] .

…Сегодня же напишу моему старому другу 30-летней давности Вл<адимиру> Вл<адимировичу> Муравьеву-Апостолу, а завтра повидаю Федора Степановича Гонч-Оглуева [1935] (NB! совершенный Гоголь). Словом, вопрос будет двинут.

Разумеется, перспективы для пушкинского Комитета весьма соблазнительные, несмотря на то, что в Феврале М<арину> И<вановну> уже законтрактовали» [1936] .

(NB! оцените деликатность и хитроумие моей приятельницы: я, не зная, что Вы в ноябре будете в П<ариже> и стро*я на Вашем цело-зимнем Leysin’e, сразу сказала ей, что хорошо бы — еще в 1936 г., чтобы мне не покупать нового загр<аничного> паспорта — а она дело изложила — та*к, чем, конечно, повысила мою, для швейцарцев, сто*имость.)

— Словом, дружочек, завтра еду к тому господину на целый день — и совсем не знаю, что* ему говорить — до того запуталась с нашими aller-et-retour’ами (голова болит с тех пор, т. е. второй день, и именно от этого: я совсем не умею жить). А не лучше ли действительно — в феврале, на пушкинское поминание, а Вы — в Париж — в ноябре. П<отому> ч<то> тогда у нас будет перспектива — ещё-встречи, и промежуток уж не такой большой — 2, 2 * месяца. Как жаль, что я так сразу в Ваш сплошной зимний Leysin поверила, но м<ожет> б<ыть> еще исправимо?

Словом, жду точного отчета. Постараюсь завтра окончательно не связываться. Умоляю ответить мне что-нибудь разумное, здравосмы*сленное, совершенно со стороны — если умеете. (Я — не.)

Устала — и давно уже нет папирос — сосу пустую соску мундштука, удивляясь, что ни — че — го. Я уже недели 2 как ничего не делаю, ибо когда я Вам письма* не пишу — я его думаю. Но это скоро кончится — п<отому> ч<то> скоро — домой, а дома проснется — совесть — и здравый смысл: что* я буду делать на пушкинских вечерах? Весь мой расчет (для Бельгии и Швейцарии) на прозу: Мой Пушкин. А ее и первой строки нет. Мне нужно будет временно из нас выключиться. Но это — потом. Пока я здесь — будет та*к.

Обнимаю Вас

МЦ.

Впервые — «Хотите ко мне в сыновья?» С. 54 59. СС-7. С. 609-613. Печ. по СС-7.

S<ain>t Pierre-de-Rumilly

Haute Savoie

Ch*teau d’Arcine

12-го сентября 1936 г., суббота (вчера — ошиблась)

…У меня так мало дней осталось — Ваших: почти ничего — и из этого ничего еще весь завтрашний день уйдет на того — гоголевского и даже державинского — старика. (А нынче жена написала — ответно — подтвердить приглашение.) До отъезда постараюсь успеть переписать Вам все из моей с<ен>-пьерской «хроники», не вошедшее в письма и Вам по праву принадлежащее. И, хотя Вы ничем не отозвались на стихи, переписать и отослать Вам другие.

Но боюсь — та*к, как всё это время, мне уже отсюда Вам не* будет писаться — п<отому> ч<то> нынче наконец решила, и вслух объявила — дату, и уже всё считанное.

Вчера я поднялась на 1600 метров высоты, т. е. на 1100 от С<ен>-Пьера и оттуда еще раз прощалась с Вами. Вообще, эти дни будут — сплошная растрава. Теперь Вы м<ожет> б<ыть> понимаете мой — как будто бы гадательный и даже ошибочный — стих: