Марина Цветаева. Письма 1933-1936
Шрифт:
На другой день в П<оследних> Нов<остях> юбилей «бабушки» [507] — 90 л<ет>. И Мур: — Что ж тут такого, что 90 лет и еще разговаривает! Вот микадо две тысячи шестьсот лет — и на коне ездит! И сын только вчера родился… (NB! Он знает, что у очень старых маленьких детей не бывает.)
Жду большого письма. Обнимаю.
МЦ
Впервые — НП. С. 455–458. СС-7. С. 264–265. Печ. по СС-7.
507
Речь идет о юбилее Екатерины Константиновны Брешко-Брешковской (1844–1934), которую называли «бабушкой русской революции».
11-34. В.Н. Буниной
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
26-го февраля 1934 г.
Дорогая Вера,
Сегодня, придя домой с рынка, остановись посреди кухни между неразгруженными еще кошелками и угрожающим посудным чаном, я подумала: — А вдруг мне есть письмо? (от Вас). И тут же: — Настолько наверное нет, что не стоит спрашивать. И тут же погрузилась — и в кошёлки, и в чаны, и чугуны.
И час спустя, С<ережа> — М<арина>, Вам есть письмо. Принятое. И я: — От Веры? Давайте.
И — оцените, Вера! — только вымыв руки, взяла. Об этом я пишу, пиша о невытравимой печати хорошей семьи на Белом.
Белого кончила и переписала до половины [508] . 15-го читаю в Salle G*ographie [509] , предварительно попросив у слушателей — терпения: чтения на полных два часа. Но раз уж так было с Максом: и просила — и стерпели. Приглашу и Руднева. Знаю его наизусть: сначала соблазнится, а потом — ужаснется. И полгода будем переписываться, и раз — увидимся, и это, м<ожет> б<ыть>, будет — последний раз. (Спасли Пимена только мои неожиданные — от обиды и негодования — градом! — слезы [510] . Р<удне>в испугался — и уступил. Между нами!)
508
Имеется в виду очерк «Пленный дух» (СС-4).
509
См. письмо к А.А. Тесковой от 9 апреля 1934 г. и коммент. 1 к нему.
510
О трудностях, возникших при публикациях прозы Цветаевой в «Современных записках», см. ее письма к В.В. Рудневу.
Белый — удался*. Еще живее Макса, ибо без оценок. Просто — живой он, в движении и в речи. Почти сплошь его монолог. Если Руднев не прельстится и надежды напечатать не будет — пришлю тетрадь, по к<отор>ой 15-го буду читать, потому что непременно хочу, чтобы Вы прочли. Он — настолько он, что не удивилась бы (и не испугалась бы!), вскинув глаза и увидев его посреди комнаты. Верю в посмертную благодарность и знаю, что он мне зла — никогда не сделает. Только сейчас горячо жалею, что тогда, в 1922 г. в Берлине, сама не сделала к нему ни шагу, только — соответствовала. Вы это поймете из рукописи. У меня сейчас чувство, что я могла бы этого человека (??) — спасти. Это Вы тоже увидите из рукописи.
Из всех слушателей радуюсь Ходасевичу. Я ему всё прощаю за его Белого. (Вы не читали в Возрождении? Я напечатанным — не видела, но в ушах и в душе — неизгладимый след.) [511]
Радио. (Я тоже говорю радио, а не T.S.F. [512] , к<отор>ое путаю с S.O.S. и в котором для меня, поэтому, — тревога.) Вера, и у нас радио, и вот как, и вот какое. В Кламаре у нас есть друзья Артемовы [513] , он и она (он — кубанский казак, и лучший во Франции резчик по дереву. Его работу недавно (за гроши) купил Люксембургский Музей. Она — акварелистка). И вот, они на всё обменивают свои вещи: и на мясо, и на обувь, и на радио. На*-два. Т. е. получив новое, старое дали нам. И — какое! Длинное, как гроб, а вокруг, на неисчислимом количестве проводов, три тяжеленных ящика, один — стеклянный. И всё это нужно ежедневно развинчивать, завинчивать, чистить наждаком, мазать ланолином (!) — и всё это ежесекундно портится, уклоняется, перерывается, отказывается служить. День он у нас играл, т. е. мы слышали все похороны Короля Альберта [514] , но это — всё, что мы слышали, ибо С<ережа> заснул, забыл вынуть что-то из чего-то и ночью он разрядился и совсем издох: даже не хрипит. И занимает у нас целый огромный стол (оставленный уехавшими в Литву Карсавиными [515] ), на к<отор>ом мы, в случае гостей, обедали. И гладили. И кроили. Забыла огромную бороду, свисающую со шкафа и в которой, кажется, всё дело и есть. К нам каждый день ходят любители — теесефисты [516] (NB! бастующие шоферы) и каждый утверждает, что дело в этом, и это никогда не совпадает, но на одном все сходятся: 1) что аппарат автомобильный 2) самый первой конструкции (NB! велосипед Иловайского) 3) что он — 6-ти ламповый 4) что ни одна из 6-ти ламп не горит 4) [517] что можно его разобрать и, прикупив на 300 фр<анков> частей, построить новый 5) который будет слушать Россию 6) которую они каждый вечер будут ходить к нам слушать, а 7-ое завтра, п<отому> ч<то> завтра придет очередной шофер-теесефист.
511
См. письмо к В.Н. Буниной от 5 февраля 1934 г. и коммент. 1 и 5 к нему.
512
T.S.F. (Transmission sans fil — передача без проводов — фр.) — радиоприемник.
513
Артемов Георгий Калистратович (1892–1965) — художник, скульптор. В 1931 г. выполнил портрет Цветаевой (цветная литография). Его жена, Артемова Лидия Андреевна (урожд. Никанорова; 1895–1938) художница.
Под именем Георгия Гордеева и Лизы Тураевой чета Артемоных выведена в романе Вениамина Александровича Каверина (1902–1989) «Перед зеркалом» (М.: Сов. писатель, 1972). Там же, под именем Ларисы Нестроевой введена в роман и Марина Цветаева. Роман построен на письмах героини, Лизы Тураевой, к ее другу, сначала студенту, а потом ученому-математику, Карновскому (наст.: Павел Бессонов). Знакомство Цветаевой с Артемовой, судя по этим письмам, произошло в 1927 г. Встречи их были довольно частыми. О них Л. Артемова писала своей приятельнице Ж. Максиола: «Сейчас у нас никого нет в Париже, кроме мадам Цветаевой, которая приходит довольно часто. Мы ходим вместе в лес по грибы — это наше единственное развлечение…» (Ломовская М. Герои Каверина в романе и в жизни. Звезда. 2011. № 8. С. 142), Более подробно Артемова об отношениях с Цветаевой делилась со своим другом. В декабре 1929 г. она писала ему:
«Я часто вижусь в последнее время с Нестроевой, и, хотя между нами (я в этом давно убедилась) не может быть женской дружбы, которой мне так не хватает, наши встречи неизменно волнуют меня. Она — человек сложный, и не моего ума дело разбираться в этой сложности, или, вернее сказать, содержательности. Я только чувствую в ней завидную способность становиться вровень со своей поэзией, причем это происходит естественно, само собой.
И еще одно: подчас мне кажется, что в ней соединилось много людей — то ссорящихся между собой, то сохраняющих напряженное согласие. Такова же, по-моему, и ее поэзия.
Мне она сказала, что все, что я пишу, — Россия, будь то корсиканский пейзаж или интерьер моей мастерской. Все — через свет снега или через Волгу, в том понимании, о котором я тебе когда-то писала. И говорим мы главным образом о России, которую она каким-то чудом увезла в своей бродячей котомке. У нее всё невольно устремлено туда, а всё, что в ней звенит, — оттуда. Звон этот можно принять за колокольный, потому что слышится он откуда-то сверху. И она заражает этой высотой, внушает ее самой своей личностью, быть может, невольно.
Но мы много творим и об искусстве, а на днях даже чуть не поссорились. Я сказала, что она счастливее меня, потому что для нее сама русская речь поэзия, а я — если пятно цвета уподобить слову — невольно говорю на всеобщем языке. Она возразила, что набор слов — еще не поэзия, так же как живопись не случайное соединение пятен. И что в нашей нищете и бесправии лучше не равняться „счастьем“…» (Каверин В. С. 296–297).
В 1931 г. отношения между ними были прерваны:
«Мы поссорились, должно быть навсегда, потому что она не из тех, кто возвращается, а я не из тех, кто просит вернуться. Дело началось со спора, в сущности, отвлеченного. Ей не понравился интерьер, который я пишу, и она сказала мне об этом, может быть, слишком резко. Потом мы вернулись к нашему разговору о „первоначальности“ искусства, и я первая сорвалась, когда она сказала, что недаром было сказано: „В начале было слово“, и что в сравнении с поэзией „все зрительное — второстепенное“. Я стала доказывать обратное, то есть „первоначальность“ живописи, и не нашлась, когда она возразила, что на необитаемом острове художник — только Робинзон, а поэт — бог. Мы обе сильно волновались, но я сдерживалась, а она с каждой минутой становилась все холоднее и резче. Она преклоняется перед Гончаровой, я знала это и уже нарочно сказала, что как раз у Гончаровой-то и нет той первозданности, того „начала начал“, которое свойственно подлинным большим мастерам. Она посмотрела на меня точно оттолкнула, — мне холодно стало от этого взгляда, — и заметила уже почти небрежно, что между Гончаровой и мной уже та разница, что я только подхожу к искусству, а она им одержима, захвачена. Для нее иного выхода нет, а для меня — есть. И тут она беспощадно сказала о моей пирографии, о зонтиках, точно кнутом стеганула по больному месту. Я расплакалась, она тоже — и вскоре ушла, лишь наружно помирившись.
Меня потрясло ее презрение…» (Там же. С. 307–308). В уже упомянутом выше письме своей знакомой Артемова назвала Цветаеву «личностью очень интересной, но до чего же трудной, трудной» (Ломовская М. Там же).
Сохранился экземпляр сборника Цветаевой «После России», подаренный ею недавно поселившимся в Кламаре Артемовым с дарственной надписью:
Стой себе да пой В небе голубом! Весело весной Строить новый дом!МЦ.
На счастье 19-го марта 1931 г. (Частное собрание).
514
Бельгийский Король Альберт I (1875-1934) стал жертвой несчастного случая, занимаясь альпинизмом в Арденнах.
515
Карсавин Лев Платонович (1882–1952) — историк, философ, богослов. См. письмо к П.П. Сувчинскому и Л.П. Карсавину от 9 марта 1927 г. (Письма 1924–1927). В 1928 г. переехал в Литву, был профессором всеобщей истории Каунасского университета. Его жена, Карсавина Лидия Николаевна (1881–1961) — преподавательница, переехала в Литву к мужу в 1933 г.
516
Здесь: игроки в гольф; от фр. t*e — метка для мяча (в гольфе).
517
Так в оригинале. Сост.
Словом, ни стола, ни музыки, только тень Короля Альберта, с которым у меня всякое радио теперь уже связано — навсегда.
Хорош конец Короля Альберта? По-моему — чудесен. С 100-метро*вого отвеса и один. Король — и один. Я за него просто счастлива. И горда. Так должен умереть последний король.
_____
В Vu [518] за месяц до его гибели было предсказание на 1934 астрологический год:
518
Популярный двухнедельный парижский журнал (1928–1938). Выходил также под названием «Vu et Lu» («Зрелище и чтиво»).
«Je vois le peuple belge triste et soucieux: la Belgique se sent frapp*e * la t*te…» [519]
A когда подумаешь о его раздробленной голове.
То, что могло показаться иносказанием («глава государства»), оказалось самым точным ви*дением (той головой, на которую — камень). Вера, умирать все равно — надо. Лучше — та*к.
Ведь до последней секунды вокруг него шумел лес! И чем проваливаться в собственный пищевод (Schlund: по-немецки Schlund и пищевод и ущелье) — ведь лучше в настоящее ущелье, ведь — более понятно, менее страшно??
519
«Я вижу бельгийский народ в печали и озабоченным: Бельгия поражена в голову…» (фр). — Цветаева пересказывает фрагмент раздела «Menace pour un roi» («Угроза для королей») астрологического прогноза журнала на 1934 г. (Vu. 1933. 27 дек. С. 3).
Вы спрашиваете про Мура? Страстно увлекается грамматикой: по воскресеньям, для собственного удовольствия, читает Cours sup*rieur [520] , к<отор>ый похитил у С<ережи> с полки и унес к себе, как добычу. — «Ма-ама! Ellipse! Inversion! [521] Как интересно!!»
Недавно, за ужином, отвлекаясь от тарелки с винегретом, в которую вовлекается так же, как в грамматику:
«Вот я сегодня глядел на учительницу и думал: — Все-таки у нее есть какая-то репутация, ее знают в обществе, а мама — ведь хорошо пишет? — а ее никто не знает, потому что она пишет отвлеченные вещи, а сейчас не такое время, чтобы писать отвлеченные вещи. Так — что же Вам делать? Вы же не можете писать другие вещи? Нет, уж лучше пишите по-своему».
520
Высший курс (грамматики) (фр.).
521
Эллипс! Инверсия! (лингв., фр.).
В той же грамматике (Cours sup*rieur) в отделе Adverbe [522] выкопал: Dict*e et R*citation [523] — L’Homme tranquille [524]
Il se l*ve tranquillement. D*jeune raisonnablement, Dans le Luxembourg fr*quemment Prom*ne son d*soeuvrement. Lit la gazette exactement. Quand il a d*n* largement Chez son compere Clidamant S’en va causer tr*s longuement; Revient souper l*g*rement, Rentre dans son appartement, Dit son Pater d*votement, Se d*shabille lentement. Se met au lit tout doucement. Et dort bien profond*ment [525]522
Наречие (фр.).
523
Диктант и чтение наизусть (фр.).
524
Тихий человек (фр.).
525
Он встает спокойно, / Завтракает торопливо, / В Люксембургском парке часто / Прогуливается поздно, /Газету читает тщательно, / И после того, как ужинает обильно. / К своему товарищу Клидаману / Отправляется беседовать подолгу; / Возвращается, чтобы поужинать скромно, / Идет домой к себе в квартиру, / Говорит Отче наш набожно, / Раздевается медленно, / Ложится в постель спокойно, / И спит очень крепко (фр.). (Учебный пример на наречие в пер. В. Лосской).
И, Мур:
— Et quand il gagne de l’argent? [526]— с чистосердечнейшим удивлением.
Милая Вера, берегите свое сердце, упокаивайте его музыкой. Ужасное чувство — его самостоятельная, неожиданная для вас — жизнь. Об этом еще сказал Фет:
Я в жизни обмирал — и чувство это знаю. [527]526
— А когда он зарабатывает деньги? (фр.)
527
Первая строка стихотворения А.А. Фета «Смерти» (1884).
И я* — знаю. И Рильке — знал. Сердце нужно беречь — просто из благодарности, за всю его службу и дружбу. Я свое люблю, как человека. Ведь оно за всё платится, оно вывозит. И умри я от него завтра — я все-таки скажу ему спасибо. За всё.
Я рада, что Вам лучше жить. Я рада, что Вы больше не в Париже [528] , под угрозой всех этих, Вам совершенно ненужных дам. Пришлите мне на прочтение Св<ятую> Терезу [529] , я о ней недавно думала, читая «L’affaire Pranzini» [530] (подлинное уголовное парижское дело в конце прошл<ого> века) [531] .
528
После поездок, связанных с вручением И.А. Бунину Нобелевской премии, и двухнедельного пребывания в Париже Бунины в феврале 1934 г. уехали в Грасс.
529
Речь идет о Святой Терезе маленькой: Тереза Лизьеская (Мари Франсуаза Тереза Мартен; 1873 1897; канонизирована в 1925 г.), французская монахиня-кармелитка. Автор автобиографической книги «Vie de Ste Th*r*se de l’Enfant Y*sus *crite par elle-m*me» («Житие св. Терезы от младенца Иисуса, написанное ей самой»), (Не путать со Святой Терезой (1515–1582) — основательницей ордена кармелитских монахинь.)
530
«Дело Пранцини» (фр.).
531
Книга «L'Affaire Pranzini» (Paris, 1934) французского судьи Пьера Бушардона (1870–1950), автора многочисленных книг и публикаций по уголовным делам. Henri Pranzini (Анри Пранцини; 1857–1887) — преступник, совершивший в 1887 г. в Париже чудовищное тройное убийство. Был приговорен к гильотине. Дело привлекло юную Терезу Мартен, будущую святую Терезу из Лизье. Она молилась о том, чтобы преступник перед казнью раскаялся и тем самым избежал бы попадания в ад. В автобиографической книге Тереза Мартен писала: «Моя молитва была исполнена буквально! Несмотря на то, что папа запрещал нам читать какие-либо газеты, я не считала за ослушание чтение тех мест, которые рассказывали о Пранцини. На следующий день после казни мне под руку попадается газета „La Croix“. С поспешностью открываю ее и что же вижу? Слезы выдали мое волнение, и я была вынуждена спрятаться. Без исповеди Пранцини взошел на эшафот и уже собирался просунуть голову в мрачную дыру, когда вдруг, охваченный внезапным озарением, он оборачивается, хватает протянутое ему священником Распятие и три раза прикладывается к нему… А затем душа его отправилась получать милосердный приговор Того, Кто говорит, что на небе более радости об одном кающемся грешнике, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии! (От Луки, 15, 7) Я получила просимый знак, и это было верным подтверждением тех милостей, которые Господь ниспослал мне, чтобы привлечь к молитве за грешников». Цит. по: Святая Тереза младенца Иисуса. История одной души: Автобиографические рукописи. Пер. с фр. Андрея и Ольги Дьячковых. — Revue «Feu et lumi*re». France. 1994. C. 49.
В ноябре 1937 г. Цветаева возвращается к книге св. Терезы, после бегства подозреваемого в преступлении С.Я. Эфрона из Франции в Советский Союз она пишет Ариадне Берг: «Ариадна, я третий день живу этим деревцем и над этим деревцем: оно рядом, у изголовья, вместе с Vie de Ste-Th*r*se de l’Enfant J*sus *crite par elle-m*me — первой книгой которую я стала читать после моей катастрофы — странной книгой, страшной книгой, равно притягивающей и отталкивающей» (СС-7. С. 511).