Марина Цветаева. Письма 1933-1936
Шрифт:
В последний раз, после девяти лет перерыва (живя в одном городе!) видела ее — нет, даже не видела, а было та*к: на каком-то чтении своих стихов в Кафе Поэтов [549] — в 1921 г. — в Москве, мне на перерыве подают записку: — Пришла тебя послушать и в восторге. — Как-будто узнаю, но все же спрашиваю: кто? какая с виду? — «Маленькая женщина, очень усердно Вам аплодировавшая, черноволосая, смуглая, остролицая».
— Она! — Иду, а ее уже нет. Так мы с ней в последний раз не-встретились. Не видала ее уже: 9 + 1921 г. — 1934 г. — итого, двадцать два года. Жутко?
549
С января 1919 по 1925 г. в помещении бывшего кафе «Домино» (Тверская ул., 18) размещалась сначала эстрада, затем клуб «Всероссийского Союза поэтов», получивший название «Кафе Поэтов». Здание не сохранилось.
Но ведь что-то, вопреки ненависти к моей матери и мне: нам, нашей расе — ее пригнало и заставило мне послать эту записку. У меня, вспоминая ее, всегда сердце щемит. Хотя — объективно — она чудище.
Но это чудище все-таки — родное, трехпрудно-пименовское, и я его (чудище) все-таки глубже принимаю в сердце, чем любую бы, благоразумную и любящую «старшую сестру» (Старше меня на 10 лет.)
Тяга — через всё — родства.
Брат Андрей, недавно скончавшийся на руках у неродной сестры Аси, очень красивый (весь в В<арвару> Д<митриевну> Иловайскую!) был не менее странен, м<ожет> б<ыть> даже еще более, — совсем таинственен, но нас с Асей, по-своему, по-волчьи, скрытно, робко, под покровом шутки и насмешки — любил. И умирать пришел — к нам.
Потому-то я так и жажду что-нибудь узнать о их, Валерииных и Андреиных, женских, материнских истоках. Дело здесь явно в матерях, ибо отец — один, и мы все — не в него. Разгадка В<алерии> и А<ндрея> — в первой жене Д<митрия> И<вановича>, их бабушке, той «Вареньке». Мать их (дочь «Вареньки», тоже Варвара) была, по всем рассказам, несложна*: красива, обаятельна, с небольшим певчим голосом, вся — в своей красоте. Уйдя — ушла вся.
Всё, что знаете о той «Вареньке», жене Д<митрия> И<вановича> (а может быть Вы ошиблись и хотели сказать про дочь Д<митрия> И<вановича>, первую жену моего отца?) — умоляю!
Мне не для рукописи, а для души, хотя рукопись — тоже, та же — душа.
Почему Вы в Вильно? Откуда? Где были в Революцию? Есть ли у Вас дети? Какие? [550] У меня — 20летняя дочь и 9летний сын: Ариадна и Георгий: Аля и Мур. Мур — весь в меня.
550
У Н. Гайдукевич было двое детей: Юрий (Ежи: р. 1919), экономист, и Елена (р. 1922), врач, затем детская писательница.
Ваше письмо человечно, глубо*ко, и — простите за смелость — умно, не письмо умно, а Вы. Прекрасно — о грошевой и о дорогой гордости, прекрасно, прочла это как из себя, да на известной глубине нет своего, потому что нет — чужого, всё — свое, и это свое — одно. Но ощущаю я это — больше с женщинами. И в природе.
Голубчик, как Вы могли хоть на миг подумать, что я Вам не отвечу: на такой далекий — из того далека! — зов — не отзовусь? Ведь я, в том же Доме у Старого Пимена, вся на-лицо. Вы меня видите и слышите, читая мои строки.
Я могу не отозваться только на подделку, только на «литературу», только на непонимание, т. е. обращение ко мне, как к «литератору». Я — не литератор: я живой человек, умеющий писать. Литературной жизнью, как никакой групповой, общественной — никогда не жила, в этом моя и сила [551] , т. е. очевидно она-то меня от такого всю жизнь, с 16-ти моих лет (о, и раньше! просто с рожденья!) и охраняла.
Я отзываюсь только на я. И никогда не отзовусь на самую блистательную и соблазнительную его подделку.
551
Ср. о том же в письме к Андре Жиду в 1937 г.: «Я не белая и не красная, не принадлежу ни к какой литературной группе, я живу и работаю одна и для одиноких существ» (СС-7. С, 644).
Пишите. Отвечу, хотя, м<ожет> б<ыть>, не сразу: я очень изведена бытом: топкой, готовкой, стиркой, всей дробью дня, в котором у меня — много два часа на писание, да и то не сряду. Живу с 1917 г. изводящей жизнью: нестерпимой. Четвертое лето никуда не поеду: Кламар — парижский пригород.
— Спасибо за оклик!
МЦ.
<Приписка на полях:>
Будете отвечать — положите мой листок перед собою.
Впервые — Письма к Наталье Гайдукевич. С. 25–29. Печ. по тексту первой публикации.
15-34. В.В. Рудневу
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
18-го марта 1934 г., понедельник [552]
Милый Вадим Викторович,
552
18 марта 1934 г. приходилось на воскресенье, а не на понедельник.
Во-первых, самое сердечное спасибо за проданные билеты: знаю, как это трудно, при обилии вечеров [553] .
И в такое же первых — спасибо за привет, и отклик, и оклик [554] .
Теперь. Посылаю ОДУ ПЕШЕМУ ХОДУ [555] , но, увы, в ней 96 СТРОК и она не делится, п<отому> ч<то> это не три отдельных стихотворения, а одно в трех частях. Коротких стихов у меня сейчас нет.
553
Литературные вечера действительно были частым явлением в Париже. Вот пример «обилия» вечеров в середине марта, предшествовавших выступлению Цветаевой: 9 — вечер журнала «Числа» (среди участников М. Цветаева), 10 вечер И.С. Шмелева, 11 — лекция В.В. Вейдле об искусстве, 13 — выступления в различных русских организациях К.В. Мочульского, П.П. Гронского, писателя и журналиста кн. В.А. Барятинского и т. д. (Хроника. II. С. 539–541).
554
Цветаева отвечает Рудневу на письмо, написанное им на следующий день после ее вечера (15 марта), посвященного А. Белому:
Дорогая Марина Ивановна!
Поздравляю Вас! Вечер Ваш был очень удачен, — вещь чудесная, и чтица Вы, надо сказать, тоже неотразимая. По своей собственной вине — опоздал только к началу. Очень, очень рад за Вас, — и за «нас», читателей.
Не думали ли Вы о том, что, б<ыть> м<ожет>, когда Вы напишете еще о Блоке, — из Ваших вещей, если их напечатать вместе, вышла бы очень интересная книга?
Но сейчас — к делам сегодняшнего дня. Надеюсь Ваши воспоминания о Белом (как Вы их назвали?) дадите нам, в «Совр<еменные> Записки»? Прошу Вас об этом, и чем скорее пришлете рукопись, тем лучше: 55-ая книжка уже набирается и должна выйти в конце апреля.
Спасибо за «дружеский» билет. Мне ужасно стыдно, но эти дни я был неотрывно <связан> работой <…> — из трех билетов успел продать только один. Деньги сдал в кассе. <…> (Надеюсь — сговоримся легко. С. 45 46). О вечере 15 марта см. также письмо к А.А. Тесковой от 9 апреля 1934 г.
555
Эти стихи не были приняты журналом для публикации. При жизни Цветаевой не печатались (СС-2).
Но что* будет с Белым? В нем, всём, как я Вам уже писала, пять листов с небольшим, раньше как через 2 недели я с перепиской всей вещи не справлюсь: немыслимо, — ведь я пишу ПЕЧАТНЫМ, и «ОДУ», напр<имер>, переписывала — ЧАС. А мой черновик, по к<оторо>му читала, нечитаем. Ведь писала я своего Белого при труднейших обстоятельствах: у Мура была корь, нужно было особенно следить за печами, вообще домашняя работа — удвоилась, утроилась, — я на вечере еле сама разбирала, что* написала.
Можете ли Вы (вы) ждать две недели для получения всей вещи, или удовлетворитесь первой частью, к<отор>ой Вы не слышали [556] , и к<отор>ую представлю в следующий понедельник. Ответьте!
Рукопись распадается на две равных части. Если вторая больше, то всего на несколько страниц.
Название вещи: ПЛЕННЫЙ ДУХ
(МОЯ ВСТРЕЧА С АНДРЕЕМ БЕЛЫМ)
Эпиграф будет из Фауста:
556
…первой частью, к<отор>ой Вы не слышали… — из-за опоздания (см. выше).