Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
<Зачеркнуто: Тот «телефон»> Словом, всё, каждое высказывание, подтверждало первое<>
Тот «телефон» оказался — прав. Я, из одного высказывания выведшая всё, на нем одном построившая — целого человека — и всё свое доверие — оказалась права. Я ведь одного тогда боялась: что это — <зачеркнуто: поза, дешевый эффект,> случайность. Но тут я должна сказать о Вашем лице и о непосредственном впечатлении от всего Вас. Изумительная молодость. Что-то неистребимо-мальчишеское [589] .
589
…мальчишеское — ср. в письме к Л.В. Веприцкой от 29 января 1940 г.: «Есть один, которого я сердечно люблю — Замошкин…» и т. д.
Большой мальчик, с 14 лет совсем — ни в чем не изменившийся. Полная свобода — существа<,> у которого всё впереди. Только еще не жито. Весь опыт — к черту, опыта — не было. Ненарушенность природы — вне досягаемости.
Простите, если так всё говорю. Но — времени мало, обстоятельства «стесненные» и может быть никогда не будет подходящей минуты. Кроме того, несправедливо, чтобы каждый кроме Вас, знал всё то хорошее, что я о Вас думаю. Все, а <вариант: но> не Вы.
Печ. впервые по черновому автографу (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 34, л. 32–52 об.). Публ., подгот. текстам коммент. Е.И. Лубянниковой. Отсутствующие в тексте письма, дата написания и имя адресата впервые установлены в км.: Коркина Е.Б. Летопись. С. 22. О взаимоотношениях Цветаевой и Замошкина см. также публикации: Лубянникова Е. «Потому что прочесть скорее, чем выслушать…»: Неизвестное письмо Марины Цветаевой 1940 г. // Наше наследие. 2013. № 105. С. 80–89.
7-40. И.А. Новикову
Голицыно, Дом Писателей,
26-го января 1940 г.
Милый Иван Алексеевич,
Сегодня я отправила заявление в Литфонд, с просьбой продлить мне с сыном голицынскую путевку еще на 2 месяца [590] . В Москве у меня ничего нет, и я совершенно не знаю, что я буду делать, если Литфонд мне откажет [591] .
590
См. коммент. 1 к письму к А.А. Фадееву от 20 декабря 1939 г.
591
После окончания сроков бесплатных путевок Литфонд, согласно заявлению Цветаевой, продлил пребывание ее с сыном в Голицыне еще на два месяца, выделив две льготные путевки общей стоимостью 800 рублей на первый месяц, с 12 февраля по 12 марта, и две путевки за полную цену общей стоимостью 1660 рублей на второй месяц, с 12 марта по 12 апреля. Цветаева оплатила льготные путевки полностью, а за следующий месяц смогла внести за обоих только 830 рублей, и то лишь к концу марта, поэтому одного из них сняли с питания и ей пришлось делить с сыном одну путевку на двоих. Однако благодаря содействию знакомых писателей и, в первую очередь И.А. Новикова, председателя правления Литфонда, Цветаевой уже в начале апреля была предоставлена одна бесплатная путевка для сына на два с половиной месяца (до середины июня 1940 г.), чтобы он мог завершить учебный год в Голицыне (Наше наследие. С. 87).
Я сейчас перевожу грузинскую поэму для Гослитиздата (договора еще нет, но обещают) [592] , сын учится в Голицынской школе, жизнь идет, а если нас отсюда выкинут — всё опять разобьется, и начнется нежизнь [593] .
Я знаю, что тов<арищ> Фадеев, в разговоре, сам предложил продлить мне Голицыно (я у него просила жилище в Москве, это был косвенный ответ), поэтому — если Литфонд запросит — он наверное поддержит [594] .
592
Цветаева в это время работала над переводом поэмы Важи Пшавелы (наст. имя и фам. Лука Павлович Разикашвили; 1861–1915) — классика грузинской литературы, писателя и поэта, «Гоготур и Апшина», и на очереди был второй перевод — его же поэмы «Раненый барс». См. письма к Л.В. Веприцкой от 29 января, к В.В. Гольцеву от 2 февраля и Н.Я. Москвину от 9/22 марта 1940 г. Всего Цветаева перевела три поэмы Пшавелы, последнюю начала в марте — «Этери» (почти полторы тысячи строк). Перевод «Раненого барса» был опубликован в журнале «Дружба народов» (1941. Кн. 6. С. 296–301), Цветаева успела увидеть этот номер в феврале 1941 г. См. письмо к А.С. Эфрон от 10 марта 1941 г. Гослитиздатовский сборник Важи Пшавелы, куда включены все три перевода Цветаевой, вышел только после войны (см.: Пшавела В. Поэмы. М.: Гослитиздат, 1947). См. СС-2.
593
Ср. с письмом к В.А. Меркурьевой от 31 августа 1940 г., когда Цветаева лишилась очередного пристанища в Москве: «Моя жизнь очень плохая. Моя нежизнь».
594
См. письмо Цветаевой к А.А. Фадееву и его ответ от 17 января 1940 г. (коммент. 19).
Здесь ко мне чудное отношение, все необычайно-добры, живу со всеми в мире, работается хорошо.
О другом: если я не была на Вашем чествовании [595] — то — были ведь только по приглашению, и я вообще слитком поздно узнала.
Узнав же — молча — от всей души Вас поздравила — и пожелала.
До свидания! Если пишу, а не прихожу, то потому что прочесть скорее, чем выслушать, а мне — сказать — труднее, чем написать.
Спасибо за всё
595
…я не была на Вашем чествовании… — В 1939 г. отмечалось 40-летие литературной деятельности И.Л. Новикова. В письме речь идет о юбилейном вечере, который состоялся 16 января 1940 г. в Доме писателей на улице Воровского, 50 (ныне Центральный дом литераторов на Поварской) (Наше наследие. С. 83, 85).
М. Цветаева
P.S. Мы живем не в доме, а отдельно, и ничьего века не заживаем.
Впервые — Наше наследие. 2013. № 105. С. 81 (публ. Е.И. Лубянниковой). Печ. по тексту первой публикации.
8-40. Л.В. Веприцкой
Голицыно, 29-го января 1940 г.
Дорогая Людмила Васильевна,
Начну с просьбы — ибо чувствую себя любимой.
(«Сколько просьб у любимой всегда…») [596] Но эта просьба, одновременно, упрек, и дело — конечно — в Т<агере>.
Я достала у Б<ориса> П<астернака> свою книгу «После России», и Т<агер> не хотел с ней расставаться (NB! с ней — не со мной, — passions {211} —) Когда он уезжал, я попросила его передать ее Вам — возможно скорее — но тут начинается просьба: я мечтала, чтобы Вы ее мне перепечатали в 4 экз<емплярах>, один себе, один — мне, один — Т<агеру>, и еще запасной. — «Нужно мне отдельно писать Л<юдмиле> В<асильевне>?» — «Нет, я тотчас ей ее доставлю».
596
См. коммент. 3 к письму к Н.Н. Тукалевской от 11/12-го июня 1939 г.
По Вашему (вчера, 28-го полученному) письму вижу, что Т<агер> не только Вам ее не отнес, а Вам даже не позвонил.
Дело же, сейчас, отнюдь не только лирическое: один человек из Гослитиздата, этими делами ведающий, настойчиво предлагает мне издать книгу стихов [597] , — с контрактом и авансом — и дело только за стихами. Все меня торопят. Я вижу, что это — важно. Давать же борисину книгу я не хочу и не могу: во-первых, там — надпись [598] , во-вторых — ее по рукам затреплют, а он ее любит, в-третьих — она по старой орфографии («Живет в пещере, по старой вере» — это обо мне один дальний поэт, люблю эти строки…) [599] Словом, мне до зарезу нужен ее печатный оттиск, по новой орфографии.
597
Подробно историю невышедшего сборника стихов Цветаевой 1940 г. см. в кн.: Цветаева М. Где отступается любовь… Сборник 40-го года. Последние стихи и письма. Воспоминания современников / Сост. Н.В. Ларцева. Петрозаводск: Карелия, 1991.
598
Текст надписи Цветаевой на подаренном Пастернаку сборнике «После России»: «Одним словом Борису — Марина. Мёдон, 1928 г.»
599
Как вспоминает Л.В. Веприцкая, со слов Цветаевой, Ходасевич советовал ей сделать на двери (дома в Ванве. — Сост.) табличку: «Живет в пещере, по старой вере» (Возвращение на родину. С. 97). См. также письмо к А.И. Андреевой от 8 июня 1939 г. и коммент. 3 к нему.
Конечно, я бы могла отсюда позвонить Т<агеру>, но… я — и телефон, раз, я — и сам Т<агер>, два. Т<агер> очень небрежно поступил со мной — потому что я — с ним — слишком брежно, и даже больше (переписала ему от руки целую поэму (Горы) [600] и ряд стихов, и вообще нянчилась, потому что привязалась, и провожала до станции, невзирая на Люсю [601] и ее выходки…) — я назначила ему встречу в городе, нарочно освободила вечер (единственный) — всё было условлено заранее, и, в последнюю минуту — телеграмма: — К сожалению, не могу освободиться — и (без всякого привета). После этого у меня руки — связаны, и никакие бытовые нужды не заставят меня его окликнуть, хотя бы я теряла на нем — миллиарды и биллиарды.
600
Цветаева переписала всю «Поэму Горы» и подарила автограф жене Е.Б. Тагера, Елене Ефимовне (Возвращение на родину. С. 62).
601
Люся. — Е.Е. Тагер. См. коммент. 5 к письму Е.Б. Тагеру от 11 января 1940 г.
Он до странности скоро — зазнался. Но я всегда думала, что презрение ко мне есть презрение к себе, к лучшему в себе, к лучшему себе. Мне было больно, мне уже не больно, и что сейчас важно — раздобыть у него книгу (его — забыть).
Тот вечер (с ним) прошел — с Б<орисом> П<астернаком>, который, бросив последние строки Гамлета [602] , пришел по первому зову — и мы ходили с ним под снегом и по снегу — до часу ночи — и всё отлегло — как когда-нибудь отляжет — сама жизнь.
602
В 1939–1940 гг. Б. Л. Пастернак работал над переводом «Гамлета» У. Шекспира по договору с МХАТом, 11 мая 1940 г. он читал свой перевод в клубе писателей. Цветаева присутствовала на этом чтении. «Там была вся интеллигенция Москвы, те, кто не могли прийти на первое чтение Пастернака (состоялось во МХАТе для дирекции и артистов. — Сост.). Перевод замечателен — и Пастернак читает его с большим жаром и, конечно, по-пастернаковски» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 51). «Марина Ивановна пришла, когда чтение уже началось. Пастернак, увидев ее в дверях, остановился, пошел к ней навстречу, поцеловал руку и провел на приготовленное место в первом ряду» (Пастернак Е.Б. Борис Пастернак: Материалы для биографии. М.: Сов. писатель, 1989. С. 544).