Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
А ныне уже 20-ое декабря, и багаж (следовательно и архив) лежит на таможне уже ровно 5 месяцев, при чем я понятия не имею, дано ли было соответствующим учреждением распоряжение о его сохранности, справиться о чем не имею ни малейшей возможности, ибо не знаю ни одного имени.
По моему разумению, юридически — я в порядке, ибо: принадлежность вещей мне и сыну — несомненна: на переправку багажа мне парижским консульством была дана отдельная сумма, все расписки Конторы у меня хранятся, и в доверенности мне моей дочери на получение прямо сказано:
Доверяю моей матери Марине Ивановне Цветаевой получить вещи пришедшие на мое имя и принадлежащие ей.
Доверенность — заверена.
Мои вещи счетом 13 состоят из:
4 {207} сундука носильных вещей <зачеркнуто: (большей частью <вариант: почти сплошь> (ношенные)> и всякого скарба, 1 сундука с хозяйством, 1 мешка с пододеяльниками и одеялами, 4 ящика <sic!> с книгами и 2-х сундучков (маленьких) с моим литературным архивом. К этим 13 вещам присоединены (не мною) по разрешению парижского консульства 2 чемодана с подержанными вещами для гражданина В. Кондратьева [514] — к которым я не имею ни малейшего отношения.
514
Вадим Филиппович Кондратьев (1903 1941?) — эмигрант, участник евразийского движения, член Союза возвращения на Родину. Работал в Париже разносчиком хлеба, водителем такси и помощником печатника. В середине 1930-х гг. был завербован в советскую разведку Н.А. Клепининым, с которым состоял в родстве. После событий, связанных с убийством И. Рейсса (см. письмо к А.Э. Берг от 26 октября 1937 г. и коммент. к нему), участником которых он был, ранее других выехал в СССР. Заведовал одним из южных санаториев. Умер от туберкулеза в Москве, избежав ареста. Цветаева познакомилась с Кондратьевым у супругов Клепининых в Исси-ле-Мулино; через два года в октябре 1937 г. она опознала его по фотографии на допросе в Парижской префектуре. Подробнее см.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 342–351.
Мой багаж — всё, что я имею <зачеркнуто: как человек> лично (после ареста мужа мы с сыном остались без всяких средств.)
А мой литературный архив — всё, что я имею как писатель. Это — годы и годы работы, <зачеркнуто: и я ничего такого не сделала, чтобы меня всего этого дела моих рук — лишали> — и у меня просто руки опускаются.
Второе дело: жилище в Москве [515] .
515
Как следует из ответного письма Фадеева от 17 января 1940 г., у Союза писателей не нашлось для Цветаевой ни одного метра московской жилплощади.
Тов<арищ> Цветаева!
В отношении Ваших архивов я постараюсь что-нибудь узнать, хотя это не так легко, принимая во внимание все обстоятельства дела. Во всяком случае, постараюсь что-нибудь сделать.
Но достать Вам в Москве комнату абсолютно невозможно. У нас большая группа очень хороших писателей и поэтов, нуждающихся в жилплощади. И мы годами не можем им достать ни одного метра{301}. Единственный выход для Вас: с помощью Директора Дома Отдыха в Голицыно (она член Местного Поселкового Совета){302} снять комнату или две в Голицыно. Это будет стоить Вам 200–300 рублей ежемесячно. Дорого, конечно, но при Вашей квалификации Вы сможете много зарабатывать одними переводами — по линии издательств и журналов. В отношении работы Союз Писателей Вам поможет. В подыскании комнаты в Голицыно Вам поможет и Литфонд. Я уже говорил с тов<арищем> Оськиным (Директор Литфонда){303}, к которому советую Вам обратиться.
Ал<ександр> Фадеев
(А. ФАДЕЕВ)
(Лубянникова ЕМ., Ахмадеева С.А. С. 413).
<зачеркнуто: Сейчас я с сыном по 12 февраля в комнате при Доме Отдыха Писателей>.
Сейчас мы с сыном временно устроены, но придет 12-ое февраля и нам необходимо уезжать <сверху: выезжать> — куда?
На даче в Болшеве я не могу жить по двум причинам: — первая: она почти сплошь запечатана и я ее просто — боюсь и ни за что не соглашусь жить на ней одна с сыном <зачеркнуто: :лучше> [516] . Вторая: об этой даче идет спор между двумя <сверху: тремя> учреждениями, одно из которых — Экспортлес, а другое Мытищенский Районый Исполком [517] — меня уже предупредили, чтобы я вывозила из занимаемой мною комнаты все вещи, п<отому> ч<то> в эту комнату вселяются студенты. Отстоять, одной, эту комнату у целого учреждения мне навряд ли удастся, кроме того, повторяю, <зачеркнуто: я этой дачи боюсь> жить там одной с сыном я — боюсь, не говоря уже о бытовых условиях нет ни полена дров, продовольствия в Болшеве достать невозможно — нужно за всем ездить в Москву — таскать воду приходится за 10 минут.
516
О невозможности больше жить на даче и за городом Цветаева писала к Л.В. Веприцкой (5 февраля 1940 г.), П.А. Павленко (27 августа 1940 г.). А.С. Эфрон (29 мая 1941 г.).
517
Болшевский дом, построенный в начале 1930-х гг., служил дачей для сотрудников «Экспортлеса» Наркомвнешторга. Позднее дача перешла в распоряжение НКВД, куда и были поселены в 1938 г. семьи Н.А. Клепинина и С.Я. Эфрона. Согласно дневникам сына, Цветаева приезжала в Болшево 28 апреля и 3 мая 1940 г. После второй поездки Цветаевой Мур записал в дневнике: «Мать с Митькой (Д.В. Сеземан, сын А.Н. Клепининой. — Сост.) и представителем НКВД 3-го <мая> была в Болшеве, забрала оттуда много книг. В общем, нас ограбили. Ничего, кроме книг, нет: ни кастрюль, ни посуды, ничего. Есть только лампа и электрическая печь. <…> дача теперь принадлежит не НКВД, а Экспортлесу, который выиграл суд насчет нее» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 48). См. также письмо Цветаевой к Павленко от 27 августа 1940 г.
И т. д. Словом, живя там <зачеркнуто: одна с сыном, я бы ничего другого не могла делать> все бы мое время уходило на преодоление быта и о литературном труде <сверху: работе> и думать было бы нечего, — а жить нам <сверху: иного заработка у> не на что.
Кроме того — имейте терпение меня дочитать — <зачеркнуто: школьная жизнь моего сына совершенно разбита. До 13 ноября он учился в Болшеве [518] , потом был перерыв мы переехали в город где ночевали у родных [519] и устраивали свой отъезд в Голицыно — в Голицынской школе нам сказали, что поступать в школу на полтора месяца не имеет никакого смысла, — сейчас он учится один [520] >
518
…учился в Болшеве… — Г. Эфрон был учеником семилетней школы, размещавшейся в здании Учебного комбината Болшевской коммуны.
519
То есть у Е.Я. Эфрон, в Мерзляковском переулке. См. также письма к А.С. Эфрон от 18 и 22 марта 1941 г.
520
Голицынская средняя школа (№ 7) западной железной дороги находилась недалеко от Дома отдыха писателей. Г. Эфрон начал посещать школу с 24 января 1940 г., а перед тем, как следует из его дневника, индивидуально занимался с преподавателем математики (см.: письмо М. Цветаевой к Л.В. Веприцкой от 29 января 1940 г.; Эфрон Г. Дневники, I. С. 13). Из-за болезни и карантина был переведен в 8-й класс без экзаменов с получением справки об окончании неполной средней школы и предписанием сдачи экзамена по французскому языку в одной из московских школ (в Голицынской школе были занятия только по немецкому языку) для получения свидетельства о 7-летнем образовании (см.: Лубянникова Е.И., Ахмадеева С.А. С. 410; Эфрон Г. Дневники, I. С. 56, 58, 71 и др.).
мне совершенно необходимо жить в Москве из-за образования сына у которого выдающееся художественное дарование (свидетельство Кукрениксов, художника Фалька [521] и всех кто видел его работы) <сверху: и ряд лиц вид<евших> его раб<оты>. Он — самоучка> и который должен этой зимой подготовиться в среднюю художественную школу на Каляевской [522] , что, живя за городом, совершенно неосуществимо.
521
Прав.: Кукрыниксы — псевдоним творческой группы графиков и живописцев: Михаила Васильевича Куприянова (1903–1991), Порфирия Никитича Крылова (1902-1990) и Николая Александровича Соколова (1903–2000), художников-карикатуристов, мастеров книжной иллюстрации. В дневниковой записи от 30 июня 1940 г., размышляя о своем дальнейшем «артистическом образовании», Г. Эфрон писал: «Вообще я очень люблю графику (перо, карандаш, тушь, гравюру и т<ому> п<одобное>) и не переношу живопись (масло, акварель), но если я буду учиться, то мне придется через это пройти. Мне главное, чтобы из меня вышел бы хороший график (иллюстратор, карикатурист). Я знаю, что я имею большие графические способности: так говорили Кравченко, Фальк, Кукрыниксы, Радлов» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 102–103). Алексей Ильич Кравченко (1889–1940) — мастер гравюры, живописи, плаката, теоретик графики; Роберт Рафаилович Фальк (1886–1958) — живописец, график, театральный художник; Николай Эрнестович Радлов (1889–1942) — карикатурист, иллюстратор, художник детской книги, художественный критик.
522
Имеется в виду Московская средняя художественная школа (МСХШ), которая размещалась на улице Каляевской, 34. Ныне — Московский государственный академический художественный лицей им. Н.В. Томского при МГАХИ им. В.И. Сурикова, ул. Крымский вал, 8/2.
<Зачеркнуто: Итак, товарищ>{208} две просьбы: выручить мой архив (а по возможности — и весь багаж) и помочь мне <зачеркнуто: в переезде> с жилищем в Москве>
Пишу Вам все это п<отому> ч<то> Вам прочесть все-таки короче чем выслушать.
Через несколько дней по отправлении Вам этого письма позвоню Вам по телефону и Вы, если найдете нужным, назначите мне свидание.
Повторяю обе просьбы: спасти <зачеркнуто: мой архив и по возможности мой багаж> в первую голову — мой архив.
Мое второе дело, связанное с первым — моя литературная работа. Когда узнают, что у меня есть множество переводов Пушкина на французский (стихотворения, размером подлинника: — К морю, Бесы, К няне, Песня из Пира во время Чумы, Пророк, Когда для смертного угаснет шумный день — и т. д. и т. д., — работа целой зимы) и ряд переводов на французский русских и немецких революционных и советских Песен мне говорят: Предложите в Интернациональную литературу [523] , это ее очень заинтересует — а что мне предложить? Восстановить из памяти все — невозможно.
523
«Интернациональная литература» — литературно-художественный и общественно-политический ежемесячный (с 1935 г.) журнал; выходил в Москве в 1933–1943 гг. Цветаева сотрудничала в журнале в 1939–1941 гг., где опубликовала ряд переводов (с болгарского, ляшского, английского; см.: Цветаева. Библиография. С. 491–493, 495; СС-2. Переводы).
То же со стихами, из которых, несомненно, многое бы подошло для печати [524] .
Без архива я человек — без рук и без голоса.
<Зачеркнуто: Правда, мне со всех сторон обещают переводы: с грузинского, с французского и с немецкого, но в руках еще ничего, а время идет. Не могли бы Вы, уважаемый товарищ Фадеев, как-нибудь поспособствовать мне в ближайшем получении стихотворных переводов>
Впервые — Toronto Slavic Quarterly (публ. Е.И. Лубянниковой и С.А. Ахмадеевой по черновому автографу РГАЛИ (ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 34, л. 6–8). http: sites.utoronto.ca/tsq/25/lubyanikova_ahmadeeva25.shtml#top;. Печ. по: Лубянникова Е.И., Ахмадеева С.А. Неизвестное письмо М.И. Цветаевой к А.А. Фадееву. Сб. докладов: Семья Цветаевых в истории и культуре России. М.: Дом-Музей Марины Цветаевой, 2008. С. 390–416. Печ. без обозначения сокращений, т. е. без угловых скобок, как это принято в наст. издании и с частичным использованием комментариев. Все сноски принадлежат авторам первой публикации.
524
По возвращении на родину у Цветаевой было опубликовано лишь одно стихотворение 1920 г. «Вчера еще в глаза глядел…» в журнале «Тридцать дней» (1941. № 3. С. 32) под редакторским названием «Старинная песня» и с пропуском строфы. Подготавливаемый к печати в 1940 г. в Гослитиздате сборник стихотворений Цветаевой был отклонен в связи с рецензией К.Л. Зелинского (см. коммент. 2 к письму Н.Я. Москвину от 9/22 марта 1940 г.).
26-39. <И.В. Сталину> [525]
<Не позднее 23 декабря 1939 г.> [526]
Обращаюсь к Вам по делу арестованных — моего мужа Сергея Яковлевича Эфрон и моей дочери — Ариадны Сергеевны Эфрон. Но прежде чем говорить о них, должна сказать Вам несколько слов о себе.
Я — писательница. В 1922 г. я выехала заграницу с советским паспортом, и пробыла заграницей — в Чехии и Франции — по июнь 1939 г., т. е. 17 лет. В политической жизни эмиграции не участвовала совершенно — жила семьей и литературной работой. Сотрудничала главным образом в журналах «Воля России» и «Современные записки», одно время печаталась в газете «Последние новости», но оттуда была удалена за то, что открыто приветствовала Маяковского в газете «Евразия». Вообще — в эмиграции была одиночкой.
525
Черновик этого письма без обращения находится в черновой тетради Цветаевой (РГАЛИ, ф. 1190, ед. хр. 34, л. 1 об. — 5 об.). А.С. Эфрон, работая с архивом матери, создала беловой вариант этого письма и определила его как письмо к И.В. Сталину. Тот же адресат обозначен в архиве и применительно к черновику. На основе этого черновика Цветаева, переписав письмо печатными буквами, убрав некоторые абзацы и прибавив новые, переадресовала его Л.П. Берии с соответствующим обращением (см. ниже). Составитель не исключает также варианта, при котором Цветаева могла отправить не одно, а два почти идентичных письма, двум адресатам. См. также: Кудрова И.В. Гибель Марины Цветаевой. С. 263.
Поскольку оба публикуемых письма во многом схожи, комментариями снабжено достоверно отправленное письмо (к Л.П. Берии).
526
Датируется условно (см. выше).
Причины моего возвращения на родину — страстное устремление туда всей моей семьи, Сергея Яковлевича Эфрон, дочери, Ариадны Сергеевны Эфрон (уехала первой в марте 1937 г.) и моего сына, родившегося заграницей, но с ранних лет страстно мечтавшего о Советском Союзе. Желание дать сыну родину и будущность. Желание работать у себя. И полное одиночество в эмиграции, с которой меня в последние годы уже не связывало ничего.
Мне было устно передано, что никогда никаких препятствий к моему возвращению не имелось.