Марина Цветаева. Письма 1937-1941
Шрифт:
Были — настоящие озарения.
— Я так надеялась донести все это — всю ту себя — до нынешнего вечера, заложив всё — как огонь золою — донести чистым жаром — помните сказку про чумаков (жар — черепки — червонцы…) [552]
Вы меня страшно умилили вчера — салазками и занавесом, если бы Вы сразу были со мной — такой, — я даже рада, что Вы только раз были со мной — такой, сейчас я буду утешаться тем, что Вы совсем не сумели со мной…
552
Чумаки — население, проживавшее на территории нынешней Украины и Юга России в XVI-XIX вв., занимавшееся торгово-перевозным промыслом. Сказка про чумаков. — Речь идет о сказке «Светлый праздник у бедняка» (из сборников «Православный мир»). Перед Святым Праздником на Украине был старинный обычай держать дома огонь, чтобы было чем засветить свечу по возвращении от заутрени. У одного бедняка не оказалось дома огня, и он в поисках его встретил на улице чумаков. Те насыпали ему в свитку горячих углей, приговаривая: «Ступай с Богом, не бойся, донесешь». Принес бедняк горячие угли («черепки» раскаленные) домой, зажег свечу, а вместо углей увидел золотые червонцы. Эта сказка в переложении П.Н. Полевого (1839–1902) упоминается в прозе Цветаевой «Пушкин и Пугачев»: «Вожатый во мне рифмовал с жар. Пугачев — с черт и еще с чумаками, про которых я одновременно читала в сказках Полевого. Чумаки оказались бесами, их червонцы горящими угольями, прожегшими свитку и, кажется, сжегшими и хату. Но зато у другого мужика, хорошего, в чугуне вместо кострового жару оказались червонцы. Все это — костровый жар, червонцы, кумач, чумак — сливалось в одно грозное слово: Пугач, в одно томное видение: Вожатый» (СС-5. С. 501).
Печ. впервые. Письмо хранится в РГАЛИ (ф. 2887, on. 1, ед. хр. 165, л. 1–3).
2-40. Л.В. Веприцкой
Голицыно, безвестный переулок, дом с тремя красными звездочками,
40 гр<адусов> мороза
9-го января 1940 г.
Дорогая Людмила Васильевна,
Это письмо Вам пишется (мысленно) с самой минуты Вашего отъезда. Вот первые слова его (мои — Вам, когда тронулся поезд):
— С Вами ушло всё живое тепло, уверенность, что кто-то всегда (значит — и сейчас) будет тебе рад, ушла смелость входа в комнату (который есть вход в душу). Здесь меня, кроме Вас, никто не любит, а мне без этого холодно и голодно, и без этого (любви) я вообще не живу.
О Вас: я вам сразу поверила, а поверила, потому что узнала — свое. Мне с Вами сразу было свободно и надежно, я знала, что Ваше отношение от градусника — уличного — комнатного — и даже подмышечного (а это — важно!) не зависит, с колебаниями — не знакомо. Я знала, что Вы меня приняли всю, что я могу при Вас — быть, не думая — как то или иное воспримется — истолкуется — взвесится — исказится. Другие ставят меня на сцену (самое противоестественное для меня место) — и смотрят. Вы не смотрели, Вы — любили. Вся моя первая жизнь в Голицыне была Вами бесконечно согрета, даже когда Вас не было (в комнате) я чувствовала Ваше присутствие, и оно мне было — оплотом. Вы мне напоминаете одного моего большого женского друга, одно из самых увлекательных и живописных и природных женских существ, которое я когда-либо встретила. Это — вдова Леонида Андреева, Анна Ильинична Андреева [553] , с которой я (с ней никто не дружил) продружила — 1922 г. — 1938 г. — целых 16 лет.
553
См. письмо к А.И. Андреевой от 8 июня 1939 г.
Но — деталь: она встретила меня молодой и красивой, на своей почве (гор и свободы), со всеми козырями в руках. Вы меня убитую и такую плачевную в зеркале, что — просто смеюсь! (Это — я???)… От нее шел Ваш жар, и у нее были Ваши глаза — и Ваша масть, и встретившись с Вами, я не только себя, я и ее узнала. И она тоже со всеми ссорилась! — сразу! и ничего не умела хранить…
Да! очень важное: Вы не ограничивали меня — поэзией, Вы может быть даже предпочитали меня (живую) — моим стихам, и я Вам за это бесконечно-благодарна. Всю жизнь «меня» любили: переписывали, цитировали, берегли все мои записочки («автографы»), а меня — так мало любили, так — вяло. Ничто не льстит моему самолюбию (у меня его нету) и всё льстит моему сердцу (оно у меня — есть: только оно и есть). Вы польстили моему сердцу.
— Жизнь здесь. Холодно. Нет ни одного надежного человека (для души). Есть расположенные и любопытствующие (напр<имер> — Кашкин [554] ), есть равнодушные (почти все), есть один — милый, да и даже любимый бы — если бы [555] … (сплошное сослагательное!) я была уверена, что это ему нужно, или от этого ему, по крайней мере — нежно… («И взвешен был, был найден слишком легким» это у меня, в пьесе «Фортуна» [556] , о Герцоге Лозэне, которого любила Мария-Антуанэтта — и Гр<афиня> Чарторийская — и многие, многие — а в жизни (пьесе обратной Фортуне) почти обо всех, кого я любила… Я всю жизнь любила таких, как Т<агер> и всю жизнь была ими обижена — не привыкать — стать… «Влеченье, род недуга…» [557] )
554
Кашкин Иван Александрович (1899–1963) — критик, переводчик с английского.
555
Имеется в виду Е.Б. Тагер. См. письма к нему от 11 и 22 января 1940 г.
556
Несколько измененная цитата из пятой картины драмы Цветаевой «Фортуна» (СС-3). В пьесе: «Что, взвешен быв…». Герцог Лозэн, Мария-Антуанэтта и Гр<афиня> Чарторийская… — действующие лица пьесы.
557
Цитата из 4-го действия комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума».
Уехала жена Ноя Григорьевича [558] (я его очень люблю, и он меня, но последнее время мы мало были вместе, а вместе для меня — вдвоем, могу и втроем, но не с такой нравоучительной женой), завтра уезжает и он (на несколько дней), уезжает татарин с женой (навсегда), и Живов [559] , который нынче, напоследок, встал в 2 1/2 ч<аса> дня, а вечером истопил в столовой — саморучно — хороший воз дров.
Новые: некто Жариков [560] , с которым мы сразу поспорили. В ответ на заявление Жиги [561] , что идя мимо «барского дома» естественно захотеть наломать цветов, он сказал, что не только — наломать, но поломать все цветы и кусты, потому что это — чужое, не мое. Я же сказала, что цветы — вообще ничьи, т. е. и мои — как звезды и луна. Мы не сошлись.
558
Лурье Ной Григорьевич (наст. имя Ноях Гершелевич; 1886–1960) — еврейский писатель, драматург. См. его воспоминания «Зимой в Голицыне» (Возвращение на родину. С. 68–69).
559
Живов Марк Семенович (1893–1962) — литературовед, переводчик.
560
Жариков Леонид (наст. имя Илья Малахиевич; 1911–1985) — детский писатель, очеркист.
561
Жига Иван Федорович (наст. фам. Смирнов; 1895–1949) — писатель-очеркист.
«И большинство людей — так чувствуют», утвердил молодой писатель, — «9/10 так чувствуют, а 1/10 — не так», — спокойно заметил Н<ой> Г<ригорьевич> (Я, в полной чистоте сердца никогда не считала цветок — чужим. Уж скорей каждый — своим: внутри себя — своим… Но разная собственность бывает…) Жига сказал, что я уж слишком «поэтично» смотрю на вещи, а Мур — такое отношение к чужим садам объяснил моей интеллигентной семьей, не имевшей классовых чувств… — Ух! И всё это — потому что мне не хочется камнем пустить в окно чужой оранжереи… (Почему все самые простые вещи — так трудно объяснимы и, в конечном счете — недоказуемы?!)
Еще был спор (но тут я спорила — внутри рта) — с тов<арищем> Санниковым [562] , может ли быть поэма о синтетическом каучуке. Он утверждал, что — да, и что таковую пишет, потому что всё — тема. (— «Мне кажется, каучук нуждается не в поэмах, а в заводах» — мысленно возразила я.) В поэзии нуждаются только вещи, в которых никто не нуждается. Это — самое бедное место на всей земле. И это место — свято. (Мне очень трудно себе представить, что можно писать такую поэму — в полной чистоте сердца, от души и для души.)
562
Санников Григорий Александрович (1899–1969) — поэт, автор поэмы «Сказание о каучуке» (1934).
Теперь — о достоверном холоде: в столовой, по утрам, 4 гр<адуса>, за окном — 40. Все с жадностью хватаются за чай и с нежностью обнимают подстаканники. Но в комнатах тепло, а в иных даже пекло. Дома (у меня) вполне выносимо и даже уютно — как всегда от общего бедствия. В комнате бывшего ревизора живут куры, а кошка (дура!) по собственному желанию ночует на воле, на 40-градусном морозе. (М<ожет> б<ыть> она охотится за волками??)
Ваш «недоносок» безумно-умилителен [563] . Сосать — впустую! Даже — без соски! И — блаженствовать. Чистейшая лирика. А вот реклама (не менее умилительная!) для сосок — Маяковского (1921 г.) (Первые две строки — не помню)
563
Имеется в виду щенок Л.В. Веприцкой.
(Почему-то эта соска в его устах мне видится — садовой шлангой, или трубкой громкоговорителя, или — той, Страшного Суда….) [565]
А вот — о «горбатости», Вашей и моей, — старые стихи 1918 г., но горб все тот же:
И вот, навьючив на верблюжий горб, На добрый, стопудовую заботу, Отправимся — верблюд смирён и горд — Справлять неисправимую работу. Под темной тяжестью верблюжьих тел, Мечтать о Ниле, радоваться — луже… Как господин и как Господь велел Нести свой крест — по-божьи, по-верблюжьи. И будут в золоте пустынных зорь Горбы — болеть, купцы — гадать: откуда, Какая это вдруг напала хворь На доброго, покорного верблюда? Но, ни единым взглядом не моля — Вперед, вперед — с сожженными губами, Пока Обетованная земля Большим горбом не встанет над горбами. [566]564
Перефразированные Цветаевой рекламные стихи В.В. Маяковского: «Лучше сосок не было и нет — / Готов сосать до старости лет» (1923).
565
…той, Страшного Суда… — «И я видел семь Ангелов, которые стояли перед Богом. И дано им семь труб» (Откр. 8–2, 6-13; 9–1).
566
Цитируемое с разночтениями в третьей строфе стихотворение датируется 14 сентября 1917 г. (СС-1).
Но верблюды мы с Вами — добровольные.
(Кстати, моя дочь Аля в младенчестве говорила: горблюд, а Мур — люблюд (от люблю)
Кончаю. Увидимся — и будем видаться — непременно. Я за Вашу дружбу — держусь.
Обнимаю Вас и люблю
Очень хочу, чтобы Вы сюда приехали [567] .
МЦ.
Впервые — Грани. Франкфурт-на-Майне. 1990. № 155 (публ. И. Шенфельда). С. 136–140. СС-7, С. 666–669. Печ. по СС-7.
567
А.С. Эфрон говорила Веприцкой, что в период 1939–1941 гг. ее мать никому не писала подобных писем, что это лучшее письмо тех дней (Русская мысль. 1992. 16 окт. Спец. прилож.).