Чтение онлайн

Подобное поведение привычно объяснялось ее робостью и неуверенностью в себе, связанной с несчастливым детством. Третий ребенок Евангелии и Джорджа Калогеропулос, она родилась 3 декабря 1923 года в Нью-Йоркском госпитале на Пятой авеню и при крещении получила имя Сесилия София Анна Мария. Арианна Стасинопулос пишет, что Мария Каллас всегда справляла свой день рождения 2 декабря. Доктор Ланцунис, присутствовавший при родах, подтверждает эту дату. Ее мать называет 4 декабря. В школьных записях значится 3 декабря.

21 августа того же года, после смерти трехлетнего сына, родители Марии эмигрировали из Афин в США. В книге "Моя дочь Мария Каллас" мать певицы рассказывает, что "молила Бога дать ей другого сына взамен умершего Василия, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся в сердце". После родов она была горько разочарована и согласилась посмотреть на дочь "лишь спустя четыре дня". Но взгляд черных глазок ребенка, словно спрашивавший: "Мама, почему ты меня не любишь?", — пробудил материнскую любовь в ее сердце.

Материальное положение семейства ухудшилось. Аптекарь Джордж Калогеропулос, относительно удачливый в Афинах, оказался вынужден зарабатывать на жизнь, работая коммивояжером по продаже парфюмерных и аптекарских товаров. Его жена настаивала на том, чтобы дать дочерям музыкальное образование, а ему это казалось бессмысленной тратой денег перед лицом экономической депрессии. Евангелия рассказывает, что Мария уже в четыре года с восторгом внимала звукам домашней пианолы. Слушая купленные матерью пластинки с записями "Фауста", "Миньоны" и "Лючии ди Ламмермур", обе девочки восхищались голосом Розы Понсель и подпевали ей. От Евангелии пошла и легенда, будто в один прекрасный день семья слушала трансляцию "Лючии ди Ламмермур" из "Метрополитен Опера", и когда певица заглавной партии допустила ошибку в сцене безумия, Мария вознегодовала и воскликнула, что она спела бы лучше.

Уроки игры на фортепьяно Мария брала с восьми лет. Благодаря этому она уже взрослой певицей не нуждалась в аккомпаниаторе, когда разучивала партии. В десять лет пела арии из "Кармен", и, говорят, прохожие останавливались под окнами послушать, когда она пела "Ла Палома" и другие песни. На конкурсе, организованном "Мьючуа Радио Нетворк", она получила приз - часы Булова. Это послужило толчком к участию в бесчисленных конкурсах, на которых она оказывалась благодаря тщеславию матери, видевшей в обеих дочерях вундеркиндов. Позже Мария Каллас горько жаловалась на то, что мать лишила ее детства: "Это должно быть запрещено законом. Я чувствовала себя любимой, только когда пела". Еще большие страдания причиняли ей полнота и крайняя близорукость: "Моя сестра Джеки была красивой девушкой, а я была жирная, вся в прыщах и развита не по годам. Я чувствовала себя глубоко несчастной, настоящим гадким утенком".

В коние 1937 года мать решила вернуться в Грецию вместе с обеими дочерьми. Она была убеждена, что только в Афинах Мария сможет получить подобающее вокальное образование. Джордж Калогеропулос, ставший в Америке Калласом, согласился. Через несколько дней после окончания восьмого класса Мария с матерью и сестрой взошли на борт корабля "Сатурния". Во время путешествия она развлекала капитана и пассажиров тем, что пела "Ла Палома" и "Аве Мария", а под конец исполнила хабанеру из "Кармен" Визе. Рассказывают, что на последней фразе, "Prends garde a tot", она вынула из вазы гвоздику и бросила капитану.

Больше чем учитель: Эльвира де Идальго

Техника пения проста и никогда не меняется. Трудность заключается только в том, чтобы научить человека делать то, что нужно. Это умеет только хороший учитель.

Лучано Паваротти

На следующий же день после возвращения в греческую столицу жизнь девочки превратилась в жизнь поющего робота. Она пела для всех и каждого. В сентябре 1937 года ее дядюшке Эфтимию удалось организовать для нее прослушивание у Марии Тривеллы, преподававшей в Национальной консерватории в Афинах. Перед самым выступлением Марию охватил панический страх, что случалось с ней и позже, перед многими спектаклями. "Перед тем как начать петь, мне кажется, что я ничего не знаю, не помню ни ноты из партии, не знаю, когда я должна вступать". Тривелла, посредственная певица, но опытный и знающий педагог, немедленно взяла Марию Каллас к себе в ученицы и даже согласилась фальсифицировать возраст ребенка: Марии было тринадцать лет, тогда как в Консерваторию принимали только с шестнадцати.

Мария пела фрагменты из "Кармен", "Лючии ди Ламмермур" и "Сельской чести". В ноябре 1938 года, незадолго до своего пятнадцатого дня рождения, она дебютировала на сцене в студенческой постановке этой оперы Масканьи и получила первый приз Консерватории. Пьер-Жан Реми считает символичным то, что уже первой ее ролью была страдающая, жертвующая собой женщина. "Всю жизнь она играла крайности — либо жертв, либо тигриц; но ведь и тигрица, будь то Медея или Сантуцца, по-своему тоже жертва". После двух лет работы с Марией Тривеллой Каллас предприняла новую попытку попасть в Афинскую консерваторию. Услышав пение девочки, испанское сопрано Эльвира де Идальго настояла на том, чтобы ее туда приняли, несмотря на юный возраст.

Эльвира де Идальго родилась в 1892 году и училась у Поля-Антуана Видаля. В 16 лет она дебютировала в неаполитанском театре "Сан-Карло" в роли Розины в "Севильском цирюльнике". Легендарный импресарио Рауль Гинзбург заполучил ее для театра в Монте-Карло, где она опять пела Розину в компании с Дмитрием Смирновым (Альмавивой) и Федором Шаляпиным (Базилио). Джулио Гатти-Казацца переманил ее в "Метрополитен Опера": ему срочно нужна была певица, которая составила бы конкуренцию Луизе Тетраццини, певшей в Оперном театре Оскара Хаммерштайна. Однако де Идальго не могла тягаться с итальянской дивой. Послушав ее, Уильям Джеймс Хеммерсон написал, что "Метрополитен Опера" — не "богоугодное заведение по опеке маленьких девочек". Она вернулась в Европу, в 1916 году дебютировала в "Ла Скала" все той же Розиной (Фигаро пел Риккардо Страччари) и с тех пор пела на итальянских сценах средней руки и в Южной Америке. В 30-е годы она приехала в Афины в составе переезжающей с места на место оперной труппы и, когда начавшаяся война осложнила путешествия, устроилась в Консерваторию преподавательницей. Она планировала поработать там только один год, но задержалась надолго.

О своей первой встрече с некрасивой и зажатой девочкой испанка вспоминала так: "Смешно было даже подумать, что эта девочка хочет быть именно певицей. Она была высокая, очень пухлая и носила толстенные очки. Глаза у нее были большие, но тусклые, а если она снимала очки, то ничего не видела. Все в ней выглядело как-то нелепо. Платье ей было велико, спереди оно застегивалось на пуговицы и висело, как мешок. Не зная, что ей делать, она тихонько сидела в углу, грызла ногти и ждала, когда ее попросят спеть".

Мария спела "Ozean, du Ungeheuer" из "Оберона" Карла Марии фон Вебера - и учительница была потрясена, услышав "бурные каскады звуков, которые она еще не умела полностью контролировать, но которые были полны драматизма и подлинного чувства. Я слушала, закрыв глаза, и представляла себе, какой радостью было бы работать с таким материалом и отшлифовывать его до полного совершенства". Марию приняли в Консерваторию в качестве частной ученицы де Идальго, и ей не пришлось платить за уроки, благо де Идальго, о которой Реми пишет как о "Пигмалионе женского пола", приложила все усилия, чтобы сделать из ученицы такую певицу, какой она мечтала быть сама. "Уроки начинались в десять, - вспоминала Мария Каллас в 1970 году, - около полудня мы делали паузу, чтобы съесть по бутерброду, и после этого занимались до самого вечера. Мне никогда в голову не приходило пойти домой пораньше, хотя бы потому, что мне там совершенно нечего было делать".

Ее диапазон был тогда столь ограничен, что некоторые учителя считали, будто у нее меццо-сопрано (такие голоса, как правило, не имеют широкого диапазона). Осторожное расширение его вверх и вниз она воспринимала как атлетический тренинг: "Я была как спортсмен, который получает удовольствие, используя и развивая свои мышцы". Эльвира де Идальго была для нее больше чем учителем, она стала ее самым близким человеком и в эмоциональном отношении.

Чем больше они сближались, тем более критично Мария относилась к матери, которая позже отомстила ей, написав свою книгу. Де Идальго была чуть ли не единственным человеком, к которому Мария Каллас неизменно питала теплые чувства. В квартире Каллас после ее смерти, помимо портрета легендарной Марии Малибран, нашли фотографию Эльвиры де Идальго. Именно она помогла "гадкому утенку" преобразиться - Не только музыкальными уроками, но и практическими советами Она научила Каллас, как вести себя на сцене, как одеваться, как держать себя.