Чтение онлайн

— Позвольте представиться — Алексей Николаев, — я поклонился.

— Вы, кажется, из Архива?

— Совершенно верно, — кивнул я. — Откуда вы знаете?

— Игнатий рассказал. Удалось с ним обменяться парой слов. Архивариус значит?

— Да. Но сегодня я здесь не по делам службы, а скорее из любопытства. Прекрасный вечер, не правда ли?

— Вечер чудесный, — согласился Собакевич, но в его глазах читалось: «Зачем ты ко мне подошел, мальчик?».

Я перевел взгляд на его пояс. Там, на тонкой портупее, висела шпага. Не парадная, не бутафорская — настоящая, с красивой гардой и клинком, который тускло поблескивал в свете люстр.

— Простите мою дерзость, Сергей Дмитриевич, — сказал я с легкой улыбкой, — но не могу не спросить. Это ведь работа венецианских мастеров? Примерно конец семнадцатого века?

Собакевич замер. Его брови чуть приподнялись.

— Вы разбираетесь в оружии?

— Немного, — скромно ответил я, хотя внутри ликовал. Лина не подвела. Вчера вечером я до трех ночи штудировал ее подборку по европейским оружейникам. — Гарда очень характерная, с завитками. Такие делали в Венеции для знатных семей. И клинок, если не ошибаюсь, дамасская сталь?

Собакевич оживился. Его лицо, до этого непроницаемое, потеплело.

— Вы удивительно точны, молодой человек, — сказал он, и в голосе появились живые нотки. — Это действительно венецианская работа, тысяча шестьсот девяносто третий год. Я приобрел ее на аукционе в прошлом году. Редчайший экземпляр, знаете ли. Таких в мире всего несколько.

— Потрясающе, — искренне сказал я. — А гарда… На ней ведь должен быть вензель мастера? Насколько я знаю, венецианцы всегда ставили личное клеймо.

— Есть, есть, — Собакевич даже слегка приподнял шпагу, чтобы я мог рассмотреть. — Вот здесь, видите? Три перекрещенных меча. Это клеймо семьи Альбицци. Они славились своими клинками по всей Европе.

Я посмотрел и восхитился не столько шпагой, сколько тем, как изменился Собакевич. Ледяной чиновник исчез, появился живой, увлеченный человек.

— А вам не предлагали продать ее в музей? — спросил я. — Такие экспонаты — гордость любой коллекции.

— Предлагали, и не раз, — кивнул Собакевич. — Но я не могу расстаться с ней. Знаете, когда держишь в руках вещь с такой историей, чувствуешь связь с прошлым. С теми, кто жил до нас. Да эта шпага меня спасала не раз, между прочим!

— Понимаю, — кивнул я. — У нас в Архиве тоже есть такие вещи. Манускрипты, которым по пятьсот лет. Иногда кажется, что они хранят не только тексты, но и память о людях, которые их создавали.

Собакевич посмотрел на меня с новым интересом.

— А вы философ, Алексей, — сказал он. — Это редкость для вашего возраста. И для вашей должности, простите за прямоту.

— Должность — не приговор, — улыбнулся я. — Можно работать в Архиве и любить прекрасное.

Он рассмеялся. Коротко, но искренне.

— Пожалуй, вы правы. — Он сделал глоток шампанского. — Игнатий Петрович редко ошибается в людях. Представив про вас, он сказал, что вы человек интересный. И вновь оказался прав. Расскажите немного о себе.

— Да особо и рассказать нечего. В Архиве работаю…

— А как там сейчас? Слышал, неспокойно.

Я внутренне напрягся, но виду не подал. Он сам завел эту тему — грех не воспользоваться.

— Непросто, Сергей Дмитриевич, — ответил я с легким вздохом. — Сами знаете, после того прорыва… До сих пор последствия разгребаем. А ведь это не первый случай. В последнее время слишком много происшествий.

— Да, мне докладывали, — кивнул Собакевич. — И плесень эта магическая, и расслоения. Странно, раньше Архив считался образцовым хранилищем.

— Раньше, — эхом отозвался я. — Но сейчас, простите за откровенность, управление не справляется. Аркадий Фомич Лыткин человек хороший, но… — я сделал паузу, подбирая слова. — Он скорее бюрократ, чем хранитель. Для него важны отчеты и формуляры, а не реальное состояние фондов. К тому же, его поставили на эту должность против его воли.

— Как это?

— Вынужденная быстрая и необдуманная замена, когда Босх вышел из игры.

Собакевич посмотрел на меня с легким прищуром.

— Вы критикуете свое начальство? Смело.

— Я говорю правду, — пожал плечами я. — Вы спросили — я ответил. Архиву нужен человек, который знает его изнутри, который дышит им, а не просто сидит в кабинете.

— И кто же этот человек? — в голосе Собакевича послышалась легкая ирония. — Уж не вы ли, молодой человек? К этому ведете?

Я улыбнулся, покачал головой.

— Нет, Сергей Дмитриевич, я слишком молод и неопытен для такой должности. Но есть человек, который проработал в Архиве всю жизнь. Который знает Архив как свои пять пальцев.

— И кто же?

— Семен Семенович Непомнящий.

Собакевич замер. Бокал с шампанским застыл на полпути к губам.

— Непомнящий? — переспросил он. — Тот самый, который… пропал год назад?

— Тот самый, — кивнул я. — Он вернулся. Вернее, его нашли. С ним случилось несчастье — магическая аномалия. Опять-таки из-за халатности руководства. Но он жив, и, что важнее, его знания об Архиве никуда не делись. Он помнит каждый уголок, каждый стеллаж, каждую книгу. А еще, — я сделал паузу, давая понять, что сейчас будет важная информация, — он не принадлежит ни к одной из политических «башен», если вы понимаете о чем я. Он политически чист.

Собакевич молчал, обдумывая. Я видел, как в его глазах что-то меняется.

— Интересно, — сказал он наконец. — Очень интересно. И вы считаете, что он справится?

— Уверен, — твердо ответил я. — Как хранитель, как человек, знающий Архив лучше всех, — он идеальная кандидатура.

Собакевич сделал глоток, задумчиво глядя куда-то в сторону.

— Я подумаю над вашими словами, Алексей, — сказал он. — Вы дали мне пищу для размышлений.

Я кивнул, чувствуя, как внутри разрастается тепло. Зерно посеяно. Теперь оставалось ждать, даст ли оно всходы.

В малой гостиной Зимнего дворца было тихо. Приглушенный свет хрустальных люстр, темный шелк богатых штор, расставленная с геометрической точностью мебель, приятный аромат цветов в вазах. Розы, неизменные розы, которые так любит Анна Евгеньевна. И от которых у Императора всегда свербило в носу.

Кронпринц Кай Григорьевич вошел бесшумно — как умел с детства, когда пробирался в отцовскую библиотеку за запретными книгами. Сейчас он шел на встречу, которая была хуже любой выволочки отца.