Меч Чести
Шрифт:
Она заговорила первой. «Не отворачивайся, Джеймс… Я уже однажды так с тобой поступила. Я столько раз об этом думала. Я тебе написала».
«Я писал тебе». Он не мог произнести её имя. «Но ты бы увидел это, только если бы я упал. Я сказал… Я сказал…» Он представил себе маленького человечка в парике, подслушивающего за дверью. Но снаружи ничего не было, ничего за пределами этой комнаты, этого места. Он увидел, как она подошла к нему, и сказал: «Не надо, Мэрион. Не сейчас. Не так. Я так старалась…»
Она стояла совсем рядом, глядя на него снизу вверх; те же загнутые ресницы. Она неторопливо подняла руку и коснулась его изуродованного лица, без отвращения, без явных эмоций. Как и в её письме. Понимала, а не просила прощения.
Он услышал свой собственный голос, звучавший как незнакомец: «Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?»
Она взглянула на его эполеты. «Я читала о сэре Ричарде Болито и знала, что ты снова будешь здесь его капитаном. Остальное было легко, но ты же знаешь, что такое Портсмут. Деревня, если позволить ей стать деревней».
«Я приму командование послезавтра. А потом кто знает…» Он отвёл взгляд и резко спросил: «Ты в порядке, Мэрион? Всё обеспечено?»
Она кивнула, не отрывая от него взгляда. «Мой муж был хорошим человеком. Это случилось очень неожиданно».
Он оглядел маленькую, неопрятную гостиную, пропахшую табаком и мокрой сажей.
«А дети... двое, вы сказали».
«Кэролайн уже совсем взрослая». Затем она опустила глаза. «Джеймсу двенадцать. Он надеется когда-нибудь поступить на флот».
Тьяке тихо сказал: «Они не мои дети».
Она улыбнулась. От этого она стала выглядеть уязвимой и вдруг побеждённой.
«Они могли бы быть такими, Джеймс. Если бы ты захотел. Если бы ты очень захотел».
Он услышал, как хозяин дома громко сказал: «Нет, Боб, там кто-то есть».
Тьяке повернулся к свету и мягко сказал: «Посмотри на меня, Марион. Не на капитана, а на меня, выжившего. Смогла бы ты лежать со мной, искать будущее, когда у нас не было прошлого?»
Он приложил пальцы к лицу, там, где она его коснулась. Он всё ещё чувствовал это прикосновение и хотел проклинать себя за глупость, за надежду, которая могла бы предать его, если бы он позволил ей.
Он не видел ее движений, но она стояла у двери, держа одну руку на защелке.
«Мне пришлось приехать, Джеймс. Я был тогда очень молод…
Молодой и прозрачный, как паутинка. Но я любил тебя тогда. Я никогда не забывал.
Она поиграла шляпой и пожала плечами. «Я рада, что пришла. Я надеялась, что мы снова будем друзьями».
«И больше ничего?»
Она наблюдала за ним, возможно, пытаясь заново открыть его. «Напиши мне, Джеймс. Я знаю, ты будешь занят своими делами, но, пожалуйста, попробуй написать, если хочешь».
Он остро и живо вспомнил Кэтрин и Болито, словно только что увидел их. Что они преодолели, чего им это стоило и как они одержали победу. Как он видел в тот день в Фалмуте, когда она поднялась на борт корабля к радости его людей… Жёлтое платье, которое он годами носил в сундуке, которое Кэтрин носила, чтобы прикрыть наготу, когда Хромой нашёл открытую шлюпку, когда вся надежда на их выживание была потеряна. Кроме меня…
Он ответил: «Я не большой мастер писать, Мэрион».
Она впервые улыбнулась.
"Если вы хотите."
Она вложила ему в руку маленькую карточку. «Если у тебя есть время, Джеймс. Это не так уж далеко».
Он смотрел на карту, его разум, обычно такой спокойный и точный, теперь был подобен застигнутому врасплох кораблю.
Где же гнев, осуждение, которые сопровождали его столько лет? Возможно, как и жалость, это было нечто общее.
«Я уйду сейчас». Он не пошевелился, и она снова подошла к нему и сказала: «Ты всё тот же, Джеймс». Она почувствовала, как он обнимает её, бережно, словно она вот-вот сломается, и чуть не расплакалась, увидев, как он отвернулся от ужасных шрамов, когда она поцеловала его в щёку. Это было небольшое начало.
Когда Тьяк снова взглянул, она уже исчезла, а хозяин стоял в дверях и сиял, глядя на него. Как будто всё это было только в его воображении.
«Всё готово, сэр?»
Тьяке не ответил, но поднялся по лестнице в свою комнату. Он положил карточку на стол и открыл бутылку коньяка.
Завтра, возможно, приедет Эйвери, и они смогут начать подготовку. Всё остальное встанет на свои места…
Но он знал, что этого не произойдет, и должен был это понять, когда разорвал письмо на куски.
Он лег и уставился в потолок.
Самый длинный день. Для всех нас.
5. Премия
Болито положил запечатанное письмо Кэтрин на стол и представил, как она его читает, возможно, среди роз, или, что ещё вероятнее, в уединении их комнат. Оставить её в Фалмуте было и так тяжело, а это письмо было слабым утешением. Пока нет; даже отправка его была словно разрыв драгоценной связи.
Он вытащил часы и открыл решётку: почти два часа дня. Пути назад нет.
Он вздохнул и убрал часы в карман, обводя взглядом комнату, тёмные балки которой почти почернели от времени и дыма тысяч костров. Он останавливался в знаменитой гостинице «Георг» лишь однажды, тогда ещё молодым капитаном. Это было место, неподвластное времени, повидавшее столько адмиралов и капитанов, что он и представить себе не мог.
Теперь, когда его сундуки вынесли, чтобы отправить на новый флагман, комната выглядела пустой, готовой забыть его и принять другого.
Нетрудно было увидеть Нельсона здесь, возможно, в этой самой комнате, в его последние дни на берегу Англии. Он оставил свою любимую Эмму в их доме в Мертоне. Что она сейчас делает? И как быть тем, кто обещал Нельсону, что о ней позаботятся?
Он отвернулся, злясь на себя за сравнение. Сравнения не было. Только горькая боль разлуки осталась прежней.
Он услышал голоса на лестнице: один был Эвери, другой — Олдэй. Время пришло.
Внизу, на лестнице, картина была именно такой, как он и ожидал. Хозяин, старательно старавшийся угодить, но не показывавший этого. Было видно множество людей в форме, морские офицеры явно наслаждались жизнью, каждый старался поймать его взгляд, когда он проходил мимо. Некоторые, возможно, служили с ним, большинство никогда прежде не видели его вживую. Но все они знали его.
Говорили, что когда Нельсон в последний раз покидал «Георг», улицы были полны людей, пытавшихся увидеть его и выразить своё восхищение героем. Возможно, это была даже любовь.