Чтение онлайн

Старый Нанулле встал и поднес дрожащий монокль к левому глазу:

–  Виноват, Ваше Высочество… недопонял… Вы намекаете на средства из казны, брошенные на ветер? За какой именно период вам угоден отчет? Никогда я не безумствовал… Меня оклеветал кто-то… Я могу сейчас же подать в отставку!
– бедняга нелепо взмахнул рукой с платком в клеточку… Лучше бы вовремя поднес этот платок к носу, - ибо капля, бесчувственно висевшая там уже давненько, шлепнулась на бумаги в этот миг.

Лариэль сам подошел и усадил ветерана и полушепотом спросил у других, чего именно старичок испугался так. Барон Прогнусси сказал:

–  Юности, мой принц. Он испугался вашей размашистой юности.Но если и своя припомнится ярко - тоже опасно, знаете ли… (Почему это опасно - барон не объяснил). Оставьте его, Ваше Высочество… под ним мокро сейчас будет.

–  О… тогда не тревожьтесь, господин Нанулле… я вас больше не трону, можете мирно вычитать дальше…

Что ж, господа, нет желания вашу прежнюю любовь вспоминать, - не будем, Бог с ней. Но я не понял: отчего это наши газеты никак не отозвались на нынешнюю, на мою?! Я думал, выйдут газеты с большим портретом моей принцессы… отчет о свадьбе будет на первых страницах… Но и на последних ничего нет! Господин Бумажо!

Министр, которого прежде знали как поэта, встал, но заглянуть ему в глаза Лариэлю не удавалось: глаза убегали в какие-то бумаги, листаемые озабоченно.

–  Вы же свежих известий министр? Или я ошибаюсь?

–  Нет, все правильно, мой принц. Свежих известий и неприукрашенных фактов.

–  Так в чем же дело? Известие совсем еще тепленькое и факт ничуть не приукрашенный: женился наследник престола. И народ не должен об этом узнать?

Эжен де Посуле решился подать голос:

–  Да-да, умалчивают почему-то! Я вот тоже открываю сегодня газету… Одну, вторую… Ни слова! Я понял бы, если б про что-то плохое умалчивали, про трагическое… скажем, про перелом ноги Его Величества…

Барон Прогнусси сказал мрачно:

–  Спрашивают не вас, маркиз. Вас - не спрашивают.

Арман Коверни поглядел на приятеля и молча сделал сверлящий жест указательным пальцем около виска.

Бум-Бумажо, пыхтя и розовея, начал объяснять. Логика у него получалась такая: в прошлом газеты торопились сообщить о каком-то происшествии, а потом оказывалось, что факта или вовсе не было, или он был с другими участниками и совсем не так, как в отчете… Поэтому умудренные опытом друзья-советчики подсказали газетному министру: ничего страшного, если обыватели Пухоперонии узнают эту новость несколько позже…

Был приведен случай с виконтессой де Маркусси: об ее кончине дали уже объявление в черной кайме, а когда к ней явился гробовщик и достал свою рулетку, он сам, с его-то опытом, чуть не отдал Богу душу… Виконтесса открыла один глаз и произнесла:

–  Обрадовались, голубчики?

Эту жуткую историю со смехом поведала тетя Гортензия, она лично видела эту сцену… Принц терпеливо слушал, потом не выдержал:

–  Так вы полагаете, господин Бум-Бумажо, что моя женитьба - неокончательная какая-то? Что она - наподобие репетиции, что ли? Или примерки?

Министр сначала заявил, что, разумеется, так он не думал, не посмел бы думать! Потом уцепился за слово примерка: ведь поиск невесты как раз и шел этим необычным путем… Но выполнялась эта замечательная идея с туфелькой - пусть Его Высочество подтвердит - наспех, в суете и спешке, охвачены были не все округа…

–  Ведь могло же бы… могло бы же так случиться, что подходящая ножка оказалась бы не у одной лишь Анны-Вероники, которая - поверьте, мой принц!
– внушает мне величайшую симпатию и уважение. Видит Бог: на самом деле внушает… Но в редакции моих газет до сих пор приходят подобные письма… - и один лист Бум- Бумажо предъявил всем: авторша, видимо, поставила на этот лист ножку и аккуратно обвела ее грифелем.

–  Девушке никто ничего не мерил, а сама приехать она не могла: заболела краснухой… Ну а когда пошла на поправку, - принц уже сделал свой выбор… Внимание, господа, я прочту:

Но кругом говорят, что нашего принца окрутила никому не известная местная пигалица без роду и племени… "

Эжен Посуле снова подал голос, перебивая:

–  Позвольте! Но это грубо… и, кроме того, непра…

Никто из членов Совета не хотел бы, чтобы его смерил такой взгляд барона-карлика, - взгляд, под которым Посуле сразу, конечно, онемел и скис… А Бум-Бумажо постарался сократить при чтении подробности о краснухе. Важна была концовка письма:

"-…Передо мной чаша с синильной кислотой. Как только я запечатаю письмо, я выпью ее до дна. За вас, принц Лариэль, за Ваше счастье. Боюсь только, с пигалицей Вам его не видать… Этот след ступни, которая больше не пройдет ни шагу, заменит мою подпись и адрес…"

Фуэтель с чувством предложил:

–  Помянем, господа, эту безвременно угасшую жизнь. Она была в самом начале…

Одни встали с опущенными глазами, другие, наоборот, возвели их к потолку… И целую минуту стояли, чуть покачиваясь. Эта лицемерная, насквозь фальшивая, как показалось принцу, минута молчания накалила его до бешенства. Особенно после слов барона Прогнусси, исполненных, вроде бы, большого сочувствия к Лариэлю:

–  Нет, вы подумайте, господа: наш принц приходит объявить эру гуманности, отменить казни… и спотыкается об холодеющее девичье тело! Он хочет знать, кто в ответе за отнятую жизнь… "Вы, мой принц…"- стонет сама жертва и умолкает уже навсегда. Нелегко такое переварить. Тем более - будут и еще сюрпризы в этом роде…

Тетя Гортензия попросила его не каркать, поскольку и без этого она вся в гусиной коже…

Лариэль закричал, что не убивал он "эту идиотку"! Что он и она отродясь никогда друг друга не видели! И потом - вполне вероятно, что она вовсе не выпила яд, а просто берет, как говорится, на пушку!

На это карлик в зеленых очках сказал, что если принцу угодно увидеть тело, - он увидит его. И принц уронил голову на руки.

Тут Бум-Бумажо подвел итог своей самооправдательной речи - речи путанной, но к финалу окрепшей:

–  Мог ли я, Ваше Высочество, безжалостно напечатать то, что вызвало бы новые сотни таких писем? А главное, таких поступков? Я медлил нанести бедняжкам этот последний удар…

Лариэль сказал с ненавистью: министр сочиняет стишки, кажется? Так пусть напечатает пронзительный стишок в утешение всем, на ком их принц не женился! Глубокие соболезнования в рифму… Пусть Бум-Бумажо женится на этих отверженных сам, в конце концов! Дороги они ему? Пусть докажет - возьмет их себе!

Тут Лариэль заметил, что члены Совета передают друг другу и жадно разглядывают какие-то карточки. Всезнающий коротышка Прогнусси пояснил: это фото– не знакомая еще в Пухоперонии, но совершенно безобманная техника… сходство дает поразительное! А на этих карточках - одна и та же девушка в разных видах… Министр эстетики, разглядывая один пляжный снимок, заявил, что девушка - просто божественна… напоминает Афродиту, выходящую из пены морской…

Красавицу запечатлели по-всякому, во многих вариантах: вот она со своей собакой (пес был устрашающих размеров), а вот - с папашей: она пишет маслом пейзаж, а родитель заглядывает в мольберт через ее плечико. Родитель этот оказался не кем-нибудь, а Балтасаром, королем богатой и прогрессивной Фармазонии. Карточки прибыли сюда из фармазонского посольства, конечно… Тетя Гортензия знала, что с детства Лариэля опьяняли тюбики с красками, и радостно объявила: мало того, что принцесса Юлиана хороша собой, еще их сближает с Лариэлем общее увлечение искусством!