Чтение онлайн

Кроме того, В. А. Петровский обращает внимание на несоответствие данным психологии вывода о невозможности формирования человеческой активности из неосознанного побуждения. И если всякое действие имеет мотивы, то из этого не следует, что они всегда могут быть осознаны, поняты или объяснены самим субъектом либо другими людьми [1000] . Многие субъекты не всегда могут пояснить мотивы своих действий, порой чрезмерно жестоких. В этих случаях, поставленные перед фактом, предположим убийства, причастные к этому лица, пытаясь как-то объяснить мотивы поступка, могут ссылаться на причины, которые не играют определяющую роль в поведении человека, в частности нахождение в нетрезвом состоянии, наличие неприязненных отношений и т. д. Д. Бруно в свое время утверждал, что в природе не существует ничего без целевой причины [1001] .

Действительные причины насильственного поведения, в том числе и на подсознательном уровне, можно и необходимо устанавливать правоприменителем. Как правильно отметил Фрейд, «тот, у кого есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, может быть уверенным в том, что человеку не дано хранить секреты. Если его губы молчат, разговаривают кончики пальцев; то, что он хотел скрыть, сочится из каждой поры на его теле» [1002] . Критериями подсознательных мотивов в объективной реальности являются чувства, эмоции. Д. Н. Узнадзе говорил, что «сознательное состояние может сделаться бессознательным и, наоборот, это последнее может перейти в состояние сознательное» [1003] . Мышление человека и его поведение неразрывно связаны. Более того, по мнению И. Фихте, «мысль только отражает это чувство и заключает его в форму, в форму мышления» [1004] .

Особую тревогу вызывает то, что, по данным В. В. Лунеева, интерес к установлению мотивации у следователей со стажем работы до 5 лет составляет очень низкий процент – 2–3% от общего объема сведений об обвиняемом [1005] . Можно было бы объяснить данный факт небольшим опытом работников, но исследователями также выявлено, что с увеличением стажа работы интерес к выяснению мотивации преступника у следователей, наоборот, снижается в 2–3 раза.

Это означает, что подход к расследованию преступления и установлению вины становится все более формальным, а наступившие последствия вменяются объективно, без учета вины. А ведь в мотиве отражается личностный смысл человека. Как неоднократно отмечал А. Н. Леонтьев, каков мотив, таков и смысл для человека и его деятельности [1006] . Несмотря на очевидную значимость мотива, данный признак, как уже говорилось, не является обязательным признаком состава преступления, а понятие вины в уголовном законодательстве сформулировано без него и по принципу «или – или» [1007] .

По существу, законодательное понятие вины, не включающее в качестве обязательных признаков мотивы и цели поведения человека, игнорирует основополагающие принципы как психологии, так и педагогики. Сложно объяснить при существовании принципа субъективного вменения отсутствие в уголовном законе понятия вины.

Любые попытки, чем бы они ни обосновывались, направленные не учитывать индивидуальные черты конкретной личности, не только упрощают и выхолащивают учение о преступлении и наказании, но и ведут к объективному вменению, а порождаемая этим несправедливость – к нарастанию криминогенной ситуации и расширению ее влияния.

Приводимые факты свидетельствуют о фактическом игнорировании на практике принципа субъективного вменения. В. В. Лунеев, рассматривая вопрос об исторических предпосылках объективного вменения, отметил, что, несмотря на их наличие, «никто никогда открыто не провозглашал принципа невиновной ответственности, ибо это было бы равнозначно саморазоблачению» [1008] . Действительно, не было ни одного диктаторского режима, представители которого заявляли бы о преследовании кого-либо без вины. Сталинские репрессии также проводились во имя «законности», а спустя время, в целях той же законности осуществлялась и продолжает осуществляться «реабилитация». По мнению Н. И. Матузова, «понятие законности сегодня размыто и почти забыто» [1009] .

В результате причина, побуждающая человека совершить деяние, предусмотренное законодателем преступным, т. е. мотив [1010] , исключается законодателем из поля зрения. Понятие уголовной ответственности лиц с психическим расстройством, не исключающим вменяемости и возрастной невменяемости при существующем подходе к установлению вины не разрешает ситуации и лишь расширяет рамки усмотрения правоприменителя. Последнее имеет свои негативные последствия. Попытки переложить ответственность на специалистов-экспертов также не приносят необходимого результата. Эксперты зачастую не аргументируют связь между своим диагнозом и поведением обвиняемого, а психическое состояние фактически изучают «на момент проведения экспертизы» [1011] , а не совершения преступления. Специалисты-эксперты, видимо, полагают, что суд «рассудит». Однако ни дознание, ни следствие, ни суды, как показали результаты социологических опросов [1012] , не достигают должного результата при установлении признаков субъективной стороны.

По мнению судей, гарантии соблюдения принципов уголовного права прежде всего зависят от соответствия уголовно-правовой нормы интересам общества (60 % опрошенных), в том числе от четкой и ясной формулировки закона (40 %) и высокой квалификации правоприменителя (30 %). Выявление подлинного умысла привлекаемого к уголовной ответственности у судей на первом месте не стоит.

Четкая и ясная формулировка закона и высокая квалификация правоприменителя – действительно существенная сторона правильной реализации норм права. Но интересы «общества» на практике могут быть подменены «руководящими разъяснениями» высших судебных инстанций. Причем порой эти разъяснения, в частности о понимании группового изнасилования, прямо противоречат закону [1013] . А. С. Пиголкин обоснованно считает, что создавать с помощью своих актов «новые правовые норма, пусть подзаконного характера, высшие судебные инстанции страны не имеют права» [1014] .

Неучет наиболее важных признаков насилия, т. е., мотивов и целей поведения все более и более усугубляет криминогенную ситуацию, которая не отражается в полной мере статистическими данными. В конечном счете в обществе может «неожиданно» наступить криминальный коллапс и тогда придется реанимировать и широко применять смертную казнь и иное «законное» насилие, чтобы любыми путями остановить неизбежный беспредел. Следует заметить, что действительное негативное влияние уголовного наказания в виде смертной казни на характер отношений, состояние человека и общества даже не осознается. Между тем исходя из диалектических принципов развития человека данный вид наказания не имеет права на существование.

Не приводя известных обширных доводов за и против смертной казни, отметим два момента. Во-первых, в аргументах сторонников такого наказания преобладает эмоциональный и ненаучный подход, основанный, как указывалось, на смещении субъективных и объективных категорий, что было характерно для древнего «права». В частности, как заметил А. Ф. Кистяковский, происходит путаница страха, ощущаемого осужденным к смертной казни, с отношением к возможному наказанию у преступника при совершении преступления [1015] . И если смертной казнью достигаются цели устрашения и предупреждения, то почему бы не сделать такие казни публичными для еще большего устрашения. Но в истории это уже «проходили» и обоснованно отказались от подобной практики.

Во-вторых, следует согласиться с разумностью довода И. Я. Фойницкого, который обоснованно считал, что «мерами наказания могут быть такие лишь, которые находятся в зависимости от государства; если наказание обращается к благам, распоряжение которыми от государства не зависит (жизнь и право на нее. – И. П.)… то государственное значение наказания существенно подрывается» [1016] . «Justitia regnjrum fundamentum» («Правосудие – основа государства») [1017] .

С. В. Бородин указывает существенную ошибку сторонников смертной казни, которая заключается в том, что действительную эффективность предупреждения новых убийств со стороны казненного в сознании механически переносят на возможность предупреждения новых убийств другими лицами [1018] . У каждого насильственного преступления есть определенные причины. Если они не учитываются и не устраняются, то у других преступлений остаются причины. Вполне возможно, что их основания будут схожими на общем уровне.