Чтение онлайн

Теперь взгляд из-под бровей сделался растерянно-изумленным. Видимо, такой матерой наглости от салаги Юровский не ожидал.

– Боткин нашел за печью гранату. Я эту гранату самолично туда засунул. Помнишь Войкова? Да мы ведь обсуждали, помнишь? Как это могло произойти? Зачем лейб-медику "их величеств"...
– ухмыльнулся ненавистно, - зачем ему обследовать кошкины углы? Твое мнение?

– Ну... Они на стреме, это ясно. Как бы заранее настроены на любую пакость с нашей стороны. Вот и все объяснение.

– Не знаю, не знаю...
– Юровский встал, начал нервно мерить комнату тяжелыми шагами.
– А... не Авдеев? Или кто из охраны? Ты притри к носу: они раз в жизни увидали пока еще живого царишку! Тут и у подпольщика - если он, скажем, слабак - чердак сдует! Нет?

– Не думаю. Это случайность, - не отводя взгляда, сказал Ильюхин. Придумаем чего не то. Вы не шибко обижайтесь.

– Ладно. Скоро прибывают следующие кровопийцы. К этому времени Авдеева надобно изгнать. Он нюня, сироп с соплями, но, к сожалению, у него есть в Совете сторонники... Вот, к примеру, наш беспощадный Шая, он же Филипп, убежден, что Авдеев этот - ну просто незаменим! Ладно. Ступай... Постой! Ты его помощника Мошкина видел? Воровская рожа, нет?

– В том смысле, что украдет чего не то?

– Зришь в корень. Другого пути я не вижу. Давай, бекицер...

Слова Ильюхин не понял, но догадался: это что-нибудь вроде "торопись".

В соседнем бревенчатом доме в один этаж хозяйственники ЧК завели столовую для сотрудников и обслуги. Хлопотала там полуслепая бабешка Таисья в почтенном пятидесятилетнем возрасте. Готовила неплохо, особенно любимый ильюхинский борщ с окороком. В комнатенке жались друг к дружке три стола на расхлябанных ножках, скатерти меняли здесь раз в десять дней, по-армейски, как нательное; обедающих не было, только у окна торопливо доедал что-то Кудляков. Заметив Ильюхина, сказал: "В полночь, там же" - и, утерев мокрый рот рукавом гимнастерки, удалился. Жест был подчеркнуто нелепый, вызывающий, Кудлякову не свойственный. Ильюхин уже давно догадывался, что товарищ Кудляков вряд ли носит такую псиную фамилию на самом деле, а нарочитыми своими манерами, неизбывно хамскими, похабными, словно подчеркивает свое невсамделишное происхождение. Никакой он не рабочий. И не крестьянин. Только вот кто? На самом деле?

Борщ доедал не в радость, стало вдруг тревожно, тоскливо как-то, но причин этой тоски не понимал, не улавливал и оттого скис совсем. Когда вышел из столовки, уже совсем стемнело, глянул на часы и удивленно подумал, что по весне здесь темнеет и рассветает обманчиво. Времени был одиннадцатый час.

На кладбище решил идти пешком, неторопливо. Заодно и поразмышлять. О чем? Томила одна мыслишка и ощущение невнятное. Девичье лицо на заднем сиденье автомобиля, и оно же в саду, среди зелени (хотя какая зелень в апреле?), и в столовой, у камина. Третьего дня зашел в ДОН, там все скучали, Авдеев раскладывал пасьянс из затертых до дыр карт, разговаривать ни о чем не хотелось. Тихо вошел в гостиную и вдруг услышал низкий, глуховатый мужской голос и слова: "Умер, бедняга, в больнице военной, долго, родимый, страдал..." Заглянул осторожно в столовую, в камине пылал огонь, у стола сидел царь, он откинулся в кресле, глаза у него были закрыты, он... пел. Красиво пел, хорошо, пробирало до печенки. Напротив, спиной к Ильюхину, замерла великая княжна Мария, напряженная, страдающая лица он не видел, но сразу же придумал себе такой ее образ. А какой другой мог возникнуть при такой песне и в таком месте?

И тут она медленно-медленно оглянулась и посмотрела бездонно серо-голубыми глазами и улыбнулась едва заметно, и от этого ее взгляда и неземной улыбки ухнуло сердчишко матроса в пол, и пробило его, и ушло глубоко-глубоко в землю...

Он вдруг понял: это навсегда. Это только раз в жизни. Но это неосуществимо, да и не надо. Потому что это - истина. И он теперь свободен.

Невнятный шум осторожных шагов вывел из сна. Оглянулся. Темная фигура метнулась к стене дома напротив. Позвал:

– Эй! Выходи, товарищ. А то стрелять стану.
– И лениво вытащил наган. Фигура перешла улицу и остановилась под тусклым фонарем. Ильюхин узнал бородавчатого.
– Давненько не видались. Тебе чего?

Бородавчатый приосанился, подтянулся.

– Вот что, товарищ Ильюхин. Ты мне, если догадываешься, поручен товарищем Юровским. Мне теперь приказано всех вывести на чистую воду и поговорить с тобою откровенно. Слушай сюда...

"Пристрелить гада, что ли...
– лениво ползло в голове.
– А с другой стороны? Юровский чего-то там замыслил. Выигрывает тот, кто не суетится".

– Выкладывай, товарищ... Как тебя?

– Без надобности. На Ивановском кладбище, в церкви регулярно проходят сборища. Ты - вхож. Дай возможность поприсутствовать, и тогда... Ну, я как бы оправдаю тебя в глазах товарища Юровского. Пойдет? А то ведь сам знаешь...
– И улыбнулся беззубо. Только сейчас обратил внимание Ильюхин, что зубов у бородавчатого, во всяком случае - спереди, нет.

– Бородавки где нажил, увечный?

– У кого бородавки, у кого шанкр. Мягкой или жесткой. Согласен?

– Идем...

Шли молча, Ильюхин насвистывал мотивчик песенки, некогда услышанной в Петрограде: "Раскинулось море широко..." Бородавчатый прошипел:

– Заткнись. Откуда я знаю, что это не знак твоим?

В церковь вошли рядом, как братья, в алтарь - тоже. Все были в сборе, воцарилось удивленное молчание.

– Вот, товарищ с бородавками, - начал Ильюхин, - говорит, что имеет поручение товарища Юровского: вызнать - кто мы здесь и для чего.

Кудляков подошел вплотную.

– Откуда Юровский узнал?

– От попа, откуда же еще?
– рассмеялся сумасшедшим смехом бородавчатый. Было такое впечатление, что он объелся белены и вообще - не в себе.

Кудляков мотнул головой, через мгновение Острожский и Баскаков втащили в алтарь священника. Он испуганно озирался и трясся мелко.

– Что знает Юровский?

– Что... собираетесь здесь...
– Священник начал икать.

– А по сути?

– Вы же шепчетесь, а из-за дверей не слышно, - развел трясущиеся руки батюшка.

– Острожский, проверьте, что вокруг.

Кудляков прошелся вдоль престола.

– Ты кто? На самом деле?

– Такое же, как и ты. Догадайся - что?
– Бородавчатый рассмеялся.

У Ильюхина побежали по спине мурашки.

Вернулся Острожский.

– Нищие костры жгут, наверное, еду готовят.

– Ладно... Принимаем решение. Чего хотят они - мы знаем...
– повел головой в сторону священника и бородавчатого.
– Мы не можем допустить, чтобы дело, ради которого мы действуем, сорвалось по безумию этих людей. Или по их трусости.

– Только... Только не здесь...
– тихо сказал Баскаков.
– Это алтарь. Это святое для каждого русского, поймите...

Кудляков улыбнулся.

– Господь умер на Голгофе. Она есть алтарь Его жертвы ради ближних и дальних, ради всех. А этот алтарь примет жертву во имя спасения миллионов. Авдеев, твой ход.

– Только не я...
– Авдеев отступил в угол.

– Вы, товарищи?
– Улыбка Кудлякова была страшной, нечеловеческой.

Офицеры переглянулись.

– Бог простит...
– Острожский выстрелил бородавчатому в лицо. И сразу же глухо ударил второй выстрел. Батюшка рухнул на престол и медленно сполз на каменный пол.