Чтение онлайн

– Так точно!
– гаркнул, едва не вляпавшись в привычное когда-то "ваше императорское величество". Но - удержался. И вдруг понесло: - Здесь, в городе, несколько офицеров, они учатся в академии Генерального штаба. Я по их поручению.

Лицо Николая не выразило ровным счетом ничего, но Ильюхин все же уловил самый неподдельный интерес.

– Вы не сомневайтесь, я вам плохого не желаю. В ДОНе я вполне официально, как бы по должности. Я служу в местной Чека. Не пугайтесь, не все забывчивы и не все продались комиссарам. Сейчас разговор преждевременный, но, может, вспомните: был в те, лучшие времена, один полковник, и ему полагался следующий чин, а вы на его всеподданнейшем прошении наложили свое слово: нет. Вы его почерк вспомните?

Царь пожевал губами:

– Возможно. И что же?

– Этот полковник, если изволите еще помнить, по-прежнему преподаватель академии. А она здесь, в Екатеринбурге. Я принесу от него письмо.

Подошла Александра и положила руку на плечо мужа:

– Никки, он ведь должен тебя ненавидеть, этот полковник... Разве нет? Разве мы можем положиться на такого полковника?

"А ты, матушка, зришь в корень...
– подумал Ильюхин с невольным уважением.
– Как бы не сорвалось..."

– Тогда, друг мой. Тогда... А теперь времена иные...
– Подошел вплотную к Ильюхину: - Ты не обманываешь, братец?

И плохо стало Ильюхину. "Ведь обманываю, обманываю", - неслось в голове, которая к тому еще и невыносимо вдруг зачесалась. Он ведь беззащитный, такого всякий может растоптать, вот ведь дерьмо-говнище...

– Нет, ваше величество...
– сказал негромко, брызнули слезы, и Николай вдруг обнял и прижал к себе:

– Спасибо. Храни тебя Господь...

Сердце бухало, как главный калибр, с неба лилась неслыханная прежде музыка. Мог ли мечтать или представить такое даже во сне... Обнял, не побрезговал простым человеком. А? Но ведь с другой стороны - они, Романовы эти, - такие закаленные во всяких-разных уловках и обманах? Им бы своего достичь, а цена человеческой жизни при этом... Тьфу. И все же, все же... Что было - то случилось и этого теперь вовек не позабыть. С этим и умереть - если что...

Вечерело, прохожие редели на глазах; в городе баловались лихие люди, и испуганные обыватели засветло расползались по домам. Неясная фигура возникла сбоку, короткая фраза хлестнула по нервам: "Через час - на Ивановском, у попа..."

Стараясь унять вдруг рассыпавшуюся мелко дрожь, побрел пешком. В голове было пусто, думать ни о чем не хотелось, но таинственный призыв сделал свое дело: постепенно сосредоточился. "Видать, у них там что-то стряслось, не иначе".

В храм вошел точно в назначенное время. Пусто было - никого из клира, служащих, даже бабок старых с ведрами и тряпками не видно. Смело прошел в алтарь, забыв, как и в прошлый раз, снять бескозырку. Вгляделся: из темноты запрестолья вышел Кудляков.

– Не удивляйся, события нарастают и приближаются, я обязан соблюдать щепетильную осторожность. Беречь и тебя, и себя, представь. Первое: в двадцатых числах мая здесь окажутся все Романовы. И тогда, если понимаешь правильно, у нас останется времени с кошкину пипиську. Ты видел пиписьки котов? Непонятно, как они ухитряются таким мизером заделать кошке с десяток наследников... Так вот тебе лозунг наступающего момента: они приехали, а мы готовы. И потому к их приезду я должен себе понимать: как, каким числом верных людей, в какое время и каким способом мы их заберем. Думай. Теперь вот что...
– вытащил из-за пазухи скомканный лист.
– Читай, это после раскодировки. Подлинная телеграмма сообщала... одному тут московскому бывшему жителю - кто у него в последнее время, значит, помер, где и как похоронен и куда отошло выморочное имущество.

– А... посмотреть можно?

– Держи...
– пожал плечами.
– Только на фиг тебе? Ты же ни бельмеса!..

В телеграмме (подлинной, со штампами и печатями, грязными росчерками) стояло: "Уважаемый Афанасий Яковлевич с прискорбием уведомляем вас померли Рита и Вася а также матушка Сесилия Валериановна после долгого смертного кашля оный признали желудочным недостатком недостаточностью лекарства втуне так что волею божию..."

Поднял глаза.

– Это для отвода, что ли?

– Фома неверующий, читай, что надо, и не психуй.

На втором листке все было понятно. "Племянник посла Мирбаха, завербованный наш агент, уведомил, что правительство кайзера согласно на обмен: император, наследник, императрица - это главное, она немецкая принцесса, а также княжны немецкой крови..."

Посмотрел на Кудлякова.

– Они же... русские? И царь? Только она одна немка, нет?

Кудляков усмехнулся и покровительственно похлопал по плечу:

– Мы - члены интернационала, нам нация - по х... Но они все - немцы чистейшей воды. В жилах царя нет ни капли русской крови. Да разве в этом дело?

– А чего мы тогда Войкова и этого... Шаю?.. несем по палубе голыми?

– Ты читай...
– помрачнел Кудляков.
– Читай. А то неровен час...

"... могут быть приняты в обмен на устранение экономических параграфов так называемого "Брестского мира". Вы должны спешить, потому что в Германии вызревает подобное российскому шайсе..."

– Это по-ихнему дерьмо, - объяснил Кудляков.
– Теперь о не менее главном: Бухарин и Дзержинский поддержат выступление левых эсеров в Москве, оно готовится полным ходом. Сигнал - ликвидация Мирбаха ответтоварищем из Чека. Если это пройдет - мы станем хозяевами положения. Если же нет...

– Нас всех перевешают на реях...
– убито пошутил Ильюхин.

– А если нет...
– Кудляков замолчал и коснулся рукой напрестольного креста.
– Вот, видит бог, есть у Феликса один человек, и в случае чего Ленин и трех часов не проживет...
– И заметив, как поменялся в лице собеседник, выдавил кривую усмешку: - А ты как думал? Политика - это грязная игра, в игре же, как сказал поэт, - приличий нет. Все. Разошлись.

Улицы были темны, Ильюхин все время спотыкался, хотя, кажется, и ни в одном глазу, и скользкая мыслишка сверлила мозги, будто жук-точильщик: "А ты не заигрался ли, матросик... Мать твою так".

Утром, стараясь не привлекать внимание охраны ДОНа (впрочем, чего грешить?
– ребята считали ворон и обсуждали скользкую перспективу пайка), осмотрел забор сада снаружи и изнутри. Впечатление сложилось весьма определенное, и решение пришло мгновенно: Авдееву ближайшей ночью надобно будет чем-нибудь караул отвлечь, и тогда, может быть, удастся выпилить кусок этого чертова забора. Но как? А так, чтобы секция осталась на своем месте и ни малейших подозрений при осмотре, пусть и поверхностном, не вызвала. Что для этого нужно? Две хорошо разведенных и тщательно заточенных пилы, машинное масло - чтобы пилы во время работы не шумели и четыре человека: сменяя друг друга, они все распилят быстро, аккуратно - Юровский носа не подточит. Кто будет пилить - это яснее ясного: он, Ильюхин, Кудляков и господа офицеры - Баскаков и Острожский. Так, все ясно, можно уходить, но вдруг Ильюхин непостижимым образом задумался о неисповедимых путях революции и войны. В самом деле: Баскаков и Острожский - лютые враги. А вот поди ж ты, сотрудничают, как родные. Или мы с Кудляковым и Авдеевым... Мы ведь революционеры, а пытаемся спасти злейших врагов революции. Как же так? И вдруг почувствовал недоумение и даже разочарование. Что же, людьми, получается, движут не убеждения или там преданность идеалам, а чистой воды интерес, сиюминутная выгода? Ну, положим, она, эта выгода, не такая уж и сиюминутная. Спасти сотни тысяч людей от голодной смерти - дело благородное. Но ведь привык, давно уже привык полагать, что цена за конечный результат будет заплачена страшная. Не все доживут.

Ах ты господи... Не все. А кто доживет? Они нас, пошедших на удобрение, вспомнят? Песни сложат? А х... в этих песнях, когда последышам мясо на вертеле, а предыдущим - мать-сыра земля?

В полном расстройстве вернулся в ДОН и бездумно зашагал по длинным коридорам и невзрачным комнатам полуподвального этажа. Здесь обретались какие-то странные люди в потрепанной военной форме нерусского образца и с очевидно иностранными физиономиями. Надо же... Это, видать, те самые, из Первого коммунистического Камышевского полка. Венгры или кто они там?