Чтение онлайн

Талорец отвел взгляд и, помедлив, спросил:

– Ты знаешь, что такое Кал’даор?

– День духов.

– И чему тебя научила твоя кормилица. – Орхо разочарованно цокнул. – Кал’даор – это день, когда духи покинули этот мир и оставили людей в покое. Мы празднуем их исход.

– И что?

– В этот день нельзя лгать и лукавить. Духи любят загадки. Они могут заинтересоваться тобой и обратить на тебя внимание. Поэтому не стоит прятать лицо в этот день. Да и в любой другой тоже.

Луций сглотнул. Отчего-то по горлу прокатился шерстистый комок разочарования. Он словно рассчитывал на другой ответ – но сам не знал на какой.

11

Сон разума

Снег был повсюду. Ровным ковром он простирался до самого горизонта, а горизонт был так далеко, что казалось, во всем мире ничего не осталось, кроме этого снега.

Луций никогда в жизни не видел столько пустоты. Она обнимала его, сдавливая ребра с отчаянной нежностью, успокаивала разбушевавшийся пульс. С усилием выдохнув облачко пара, Луций поднял голову. Там, на небе, он мог увидеть каждую звезду, которая существовала или только собиралась однажды вспыхнуть. Зеленые и красные всполохи небесного огня лизали щеки, отпечатывались на радужке разноцветными пятнами. Треск мороза казался лопающимися искрами этого костра. Небо сгорало для своего единственного зрителя. Север встречал его лучшим, что у него было.

Холод словно рвал мир на части, но Луций почти его не чувствовал. Нет, не так. Холод целовал и покусывал его кожу. Дразнил, вился вокруг, щекотал невесомыми касаниями и не причинял вреда. Он был ласков. От него не хотелось бежать, хотелось закружить его сильнее, потому что, кроме холода, ничего не осталось, и от этого было мучительно горько. Запрокинув голову, Луций смотрел на полыхающее небо, чувствовал, как редкие снежинки опускаются на кожу и не тают, и задыхался от сдавивших горло слез и вместе с тем дикого восторга. Он все потерял. Вытянул руку, бессильно царапнул воздух и не увидел ни единой искры магии под пальцами. На месте чего-то важного теперь вкрадчиво поблескивал иней. Каждым нервом в теле Луций чувствовал неизмеримо больше, чем раньше, и это выбивало землю из-под ног. Страх и отчаяние, воля и выбор распирали грудную клетку, накатывали волна за волной.

За спиной раздался тихий хруст шагов. Луций ждал их, поэтому не вздрогнул.

– Сбежал.

Он обернулся.

Раздался надрывный птичий крик.

Луций распахнул глаза и ошалело уставился на золотой узор подушки.

Чайка во дворе недовольно гаркнула еще дважды, захлопала крыльями и улетела прочь. А Луций задержал дыхание и пялился на вышитые завитушки, пока не заболели глаза.

Каждая мышца звенела от напряжения и чего-то такого, что Луций не мог объяснить. Оно ощущалось как сбитое на пике возбуждение и следующее за ним разочарование. Собственное тело казалось ему недостаточным. Оно недостаточно глубоко дышало, недостаточно остро чувствовало. Все казалось блеклым. Пустым. Реальность проигрывала сну. В реальности от мехового покрывала становилось чуть жарко и кожа покрывалась испариной, ветер из окна нес слабый запах застоявшейся воды и приглушенные голоса спешащих по делам рабов.

Еще вчера эта реальность казалась уютной, сейчас же она приводила в отчаяние.

Закрыв наконец глаза, Луций воссоздал в памяти образы сновидения. Далекий горизонт и бесконечную заснеженную пустошь, подобную которой он никогда не видел. В Эдесе невозможно увидеть горизонт. Его скрывает мрамор и бетон. И даже если выехать за пределы столицы, повсюду вместо горизонта будут бараки и виноградники, зернохранилища, мельницы. В Эдесе Луций никогда не видел такого обильного, такого белого снега. Тот, что выпадал, превращался в серую кашу, едва касался земли. И неба такого в Эдесе не было. И холода.

Луцию впервые в жизни снился Север, и он был лучше всего, что он о нем слышал или мог вообразить.

Закрыв глаза, он попытался зацепиться за ощущения из сна. Тело пронзил острый спазм. Отчаяние и ужас, пьянящая воля и ликование прокатились по телу, как крепкий дистиллят, обжигая вены и дурманя голову. Луций сжался и зажмурился. Глаза защипало, легкие словно ошпарило кипятком. Тоска, обида, страх поглотили его. Казалось, чувств было больше, чем мог вынести человек.

Луций заморгал, чувствуя, как слезы склеивают ресницы, и с головой нырнул под меховое одеяло. Жар собственного тела привел его в чувство.

– Доброго утра. Воды принести?

Кожа Луция покрылась мурашками, резонируя с низкими вибрациями голоса Орхо. Он вздрогнул.

Впервые в жизни ему снился Север, и причина была очевидной.

Север ворвался в жизнь Луция вместе с Орхо. Таился в его хвойных глазах. Звучал в мягком акценте каждый раз, когда тот открывал рот. Он пах Севером. А еще полднем, полынью и – горизонтом.

Проклятый талорец манил Луция, заставлял хотеть невозможного…

– Да, воды, – сипло отозвался Луций.

Дождавшись, когда шаги Орхо удалятся, Луций вынырнул из-под меха, наскоро оделся и мельком взглянул на себя в зеркало. Щеки пылали, на лбу блестела испарина. Выглядел он так, будто спьяну пробежал вокруг ипподрома, спасаясь от цербера. По крайней мере, он надеялся, что влажный глянец в голубых глазах можно трактовать как страх.

Вернувшись, Орхо поставил на трипод чашу со свежей водой и с любопытным прищуром осмотрел завернувшегося в плащ Луция.

– Хозяину приснился дурной сон?

Луций не ответил. Он едва сдержался, чтобы не вылить лохань воды себе на голову. Ограничился умыванием – ледяная вода охладила лицо. Она должна была смыть идиотский румянец, который зудел в щеках ядовитым жаром.

– Сходи… – Голос сбился, дрогнули связки. Луций прокашлялся. Дал себе время, чтобы выдумать повод отослать Орхо подальше. – Сходи за яблоками. На рынок.

– У нас есть яблоки, – Орхо покосился на глиняную тарелку.

Яблок у них было полно. Красных, блестящих, сочных.

– За желтыми. Сейчас сезон желтых яблок из Сиазона. – Луций не знал, растут ли в Сиазоне яблоки и желтые ли они. – Их быстро раскупают, надо успеть.

– Ну хорошо, – пожал плечами талорец. Убрал с лица растрепавшиеся пряди, перекинул черную гриву через плечо. – Что-нибудь еще, хозяин?

– Вина возьми. – Луций отошел к письменному столу, уперся в него кулаками и сделал вид, что сосредоточен на документах.

Орхо уже ушел, а Луций так и стоял у стола, пытаясь усмирить дыхание. Вдох – задержка – выдох – задержка. Затем он снова умылся, растер саднящие ладони и растерянно осмотрелся, не зная, куда себя деть. Нужно было смыться, пока Орхо не вернулся с выдуманной миссии.

Светлый просторный атриум Авитусов, украшенный величественными статуями, выглядел так чопорно и по-эдесски, что обуявшая Луция фантазия о бесконечной звездной пустоши нехотя отступила. На завтрак спустился Тиберий. Луций почтительно кивнул дяде, натянуто улыбнулся, сел у широкого мраморного стола и без особого аппетита принялся отщипывать кусочки окорока, рассеянно раскладывая их по краю тарелки.

Он разрывался между желанием забыть о своем сне, никогда больше не воскрешать его в памяти и еще большим желанием нырнуть в него с головой. Самым невыносимым было то, что он чувствовал – прецедент повторится. Образы стояли перед глазами и бередили душу. Оглядываясь назад, Луций с ужасом понимал, что этот сон был закономерным следствием последних недель. Все, что он привык откладывать на склад сознания с пометкой «не в этой жизни», обретало плоть. Каждый раз, когда Орхо говорил с ним на мягком наречии Тала, каждый раз, когда невзначай произносил, что покажет ему истинный Кал’даор, звал в Зен, грозился научить верховой езде, каждый раз, когда он обещал ему Север, Луций все больше хотел этого. Не заметил, как поверил ему, пока не стало поздно. Ящик Пандоры с треском разлетелся на куски.