Чтение онлайн

– Ладно, но тебе нужна жизнь помимо убийств и коррупции, Окли. Я за тебя волнуюсь.

Если бы она только знала о камерах. О Мартине. О том, что я играю представление для того, кто вломился в мою квартиру.

– Я в порядке, правда. Просто занята, – говорю я. – Передай Марко привет, ладно? И съешь за меня пончик из клейкого риса.

– Хорошо. Но в следующий раз ты выйдешь, даже если мне придётся тащить тебя силой.

– Договорились, – говорю я, зная, что лгу. Зная, что не могу втягивать Зару в это. Она должна держаться подальше от моего мира. – Хватит обо мне. Как ты?

– Вообще–то... – голос Зары меняется, теряя насмешливый оттенок.

Внезапная серьёзность в её тоне заставляет меня выпрямиться.

– Что случилось?

– Это мои родители. – Она вздыхает, и звук этот тяжёл от беспокойства. – В ресторане дела идут плохо.

Я бросаю взгляд на камеру, чувствуя себя некомфортно от этого разговора под наблюдением. Я понижаю голос.

– В каком смысле? Когда я заходила, там всегда было полно народу.

– Да, по выходным, может быть. Но в будни клиентов стало почти на сорок процентов меньше за последние два месяца. – Напряжение в её голосе заставляет мою грусть сжаться. – Они не признают, что есть проблема, но я вижу отчёты, когда мама думает, что я не смотрю.

– Это сезонное? Зимой всегда спад...

– Это не сезонное, – обрывает меня Зара. Горечь в её голосе – это то, что я редко слышу от вечно солнечной Зары. – Это из–за того нового места напротив. «Айленд Фьюжн», или как они там себя называют. У них модные коктейли с дымящимся сухим льдом и вечеринки с диджеями по четвергам. Они в тренде.

Я опускаюсь на кровать.

– Твои родители готовят лучшую ямайскую еду в городе. Люди это знают.

– Расскажи это очереди инфлюенсеров, делающих селфи через дорогу. – Она издаёт звук, полный отвращения. – Знаешь, что хуже всего? Мои родители даже не признают, что есть проблема. Папа продолжает твердить: «Мы переживали и похуже», а мама делает вид, что всё в порядке, пока в три часа ночи пялится в таблицы.

– Насколько всё плохо?

– Настолько, что на прошлой неделе они уволили мисс Клаудию. Она работала у них ещё до моего рождения, Окли. – Её голос дрогнул. – И оборудование разваливается. Вчера сломался большой миксер, и папа скрепил его изолентой, потому что сейчас они не могут позволить себе ремонт.

– Чёрт, Зи. – Я отламываю кусочек шоколада, но не ем его. – Что я могу сделать?

– Ничего. Мне просто нужно было рассказать кому–то, кто не станет читать мне речь о «семейном оптимизме Филлипс». – Она пытается засмеяться, но получается натянуто. – Я трачу все свои доходы от груминга собак, чтобы помочь им с повышением аренды, но этого недостаточно.

Я выпрямляюсь.

– Повышение аренды? В этой экономике? Это хищничество.

– Ещё бы. Скачок на двадцать процентов с уведомлением меньше чем за месяц.

Включается моё журналистское мышление.

– Кто владеет зданием?

– Какая–то управляющая компания. «Уэлнес» что–то.

Леденящее чувство разливается у меня в груди.

– «Уэлнес Метро Холдингс»?

– Да, вроде то. А что?

Я закрываю глаза, кусочки пазла складываются в голове.

– Просто интересно.

«Уэлнес Метро Холдингс». Одна из компаний Блэквелла. Сходится.

Она смеётся, но смех слабый.

– Я боюсь за них, Окли. Они вложили в этот ресторан всё. Это вся их жизнь.

Уязвимость в её голосе сжимает мне горло. Зара всегда была сильной, той, кто заботится обо всех остальных.

– Всё будет хорошо, – обещаю я, хотя знаю, что не стоит давать обещаний, которые не могу сдержать. – Мы что–нибудь придумаем.

– Ага, – говорит она, не звуча убеждённо. – В любом случае, мне пора. Марко ждёт.

– Иди, наслаждайся свиданием. И своим другом–архитектором. – Я делаю паузу. – Эй, Зи? Спасибо, что рассказала мне.

– Спасибо, что выслушала. Люблю тебя, Жёлудь (примечание: это милое прозвище, которое основывается на её имени «Oakley» (дуб – это oak)).

– Я тебя тоже, – говорю я, завершая звонок.

Я сижу на кровати, уставившись в стену. Блэквелл. Снова. Его влияние простирается повсюду, затрагивая даже самых близких мне людей. Сначала мои родители, теперь семья Зары.

– Это была моя подруга, – говорю я камере. – Мы познакомились в колледже. Она не имеет никакого отношения к моим делам. Я могла бы рассказать ей о тебе. – Я указываю на камеру. – О Мартине. Обо всём этом. Она бы бросила всё и примчалась с перцовым баллончиком и бейсбольной битой своего парня.

Я наклоняюсь ближе к объективу.

– Но я не сказала ей, – продолжаю я, глядя в камеру. – Потому что я защищаю тех, кто мне дорог.

Я встаю, пытаясь выглядеть угрожающе, несмотря на абсурдность угроз электронному устройству. Мой голос становится тише.

– Так что позволь мне прояснить для того, кто наблюдает. Зара остаётся в стороне от этого. Мои друзья, мои контакты – они вне игры.

Я расхаживаю вокруг стола, чувствуя себя нелепо, но решительно.

– Хочешь напугать меня? Хочешь следить за мной? Хорошо. Но если что–то случится с Зарой или кем–либо ещё, кто мне дорог, я спалю всё дотла, но найду тебя.

Мой смех вырывается жёстче, чем я хотела.

– Кого я обманываю? Ты, наверное, уже завёл полное досье на меня. Ты слышал каждый мой разговор здесь за... сколько бы эти штуки ни были здесь установлены.

Я поднимаю камеру, осматривая её.

– Ты знаешь о моих запасах сладостей. Моей одержимости этим делом. Моих родителях. – Голос срывается. – Ты, наверное, знаешь, какой зубной пастой я пользуюсь и как пью кофе.

Я кладу камеру обратно, проводя рукой по волосам.

– Так вот договор. Это между тобой и мной. Чего бы ты ни хотел, в какую бы игру ты ни играл – держи это сосредоточенным на мне. Потому что, если ты тронешь Зару или кого–либо ещё в моей жизни, ты узнаешь, что я не просто какая–то любопытная журналистка. Я – дочь детектива и судебного психолога, и я унаследовала все их лучшие качества.

Я наклоняюсь ещё ближе к объективу, мой голос – чуть больше шёпота.

– И худшие тоже.

«Нашла тебя», – говорит Окли в камеру, и что–то внутри меня разбивается.

Моё тело замирает в идеальном кадре под названием «Эксперт по слежке, переживающий экзистенциальный кризис». Она смотрит прямо на меня – не на камеру, а сквозь неё. Невозможно. И всё же вот мы здесь.