Чтение онлайн

Живот урчит, напоминая, что я не ела с... не помню когда. Я выуживаю протеиновый батончик из кармана куртки, разворачиваю его и откусываю, не чувствуя вкуса.

Веки наливаются свинцом. Слова на экране расплываются и двоятся.

Я топчусь на месте.

С раздражённым рычанием я захлопываю ноутбук. Тело ноет, когда я волочу себя в ванную, плеская в лицо холодную воду. В зеркале – незнакомка. Растрёпанные волосы, пустые глаза, бледная кожа под размазанной косметикой.

Я пробираюсь в спальню, слишком измотанная, чтобы раздеться. Падаю на матрас, пружины протестуют подо мной.

Потолок в ответ смотрит на меня, пустой и безжалостный. Как потолок в мотеле, на который смотрел Мартин, умирая, в ожидании моего приезда.

– Я должна чувствовать себя хуже от того, что наблюдала, как умирает человек, – шепчу я в пустую комнату. – Но всё, что я чувствую, это... ярость.

Дверь квартиры Окли с тихим щелчком закрывается за ней. Пятьдесят семь минут с тех пор, как она стала свидетельницей убийства своего источника. Не то чтобы я засекал время.

Ладно, засекал. Подавайте в суд. Хронометрическая точность – мой язык любви.

Я вызываю видеопотоки с камер на телефоне, опускаясь ниже в сиденье своего автомобиля. С момента заката температура упала ещё на пять градусов, но я почти не замечаю этого, заворожённый видео стримами, заполняющими мой экран.

Камера в гостиной показывает её наиболее отчётливо – широкоугольный объектив, который я установил за её книжным шкафом, захватывает всю её потертую эстетику в разрешении 4K.

Её вырвало, когда она увидела убийство. Один из её источников, полагаю. Ожидаемая реакция. Чего я не ожидал, так это того, как быстро она перейдёт к... чему бы это ни было сейчас.

Она движется с определённой целью, направляясь прямиком к своей доске расследований. Её пальцы переставляют фотографии и красные нити, словно она отлаживает сложный код. Она даже не снимает куртку. Ту самую, коричневую кожаную, с как минимум семью потайными карманами для закусок.

Я считал. Дважды. Эта женщина носит с собой больше экстренного провианта, чем большинство людей берут в недельный поход.

Она тянется к чёрному маркеру и рисует крестик на фотографии.

Я улыбаюсь, хотя не планировал. Прямо как я помечаю своих. Хотя моя система включает больше зашифрованных таблиц.

Я наблюдал реакции на травму у сорока семи объектов наблюдения, и её реакция... иная. Завораживающая, на самом деле. Не то чтобы я вёл счёт. Это было бы странно. За исключением того, что я вёл счёт, потому что организация данных успокаивает мою тревогу так же, как обычных людей – бомбочки для ванн.

Мой большой палец пролистывает каналы – кухня, спальня, коридор, пожарная лестница. Всё функционирует.

Я увеличиваю её лицо, когда она отступает от доски, её выражение напряжено решимостью, а не страхом. Она что–то бормочет себе под нос, но направленный микрофон, который я разместил в потолочном вентиляторе, улавливает лишь обрывки. Нужно будет это исправить.

«...связи здесь... Блэквелл...»

Я выпрямляюсь в машине, прибавляя обогрев, пока увеличиваю изображение. Её пальцы прослеживают линии между газетными вырезками о Блэквелле и мёртвым мужчиной.

«Чёрт», – шепчу я, запотевая лобовое стекло. Этот мужчина был связан с Блэквеллом.

Блэквелл – не просто кто попало. Этот человек владеет инфраструктурой Бостона. Три мэра, два комиссара полиции и окружной прокурор обязаны ему своей карьерой. Его медиаимперия контролирует каждую значимую повестку. Когда у Ричарда Блэквелла возникают проблемы, они имеют свойство исчезать. Навсегда.

Как только что исчез тот мужчина.

За восемь лет работы в наблюдении я научился распознавать по–настоящему опасных людей. Редко это очевидные монстры. Чаще – те, у кого безупречный публичный имидж и личная охрана. Те, кто никогда не нажимает на курок, но у кого на быстром наборе есть люди, которые сделают это. Блэквелл находится на вершине этой пищевой цепи.

Я избегал его орбиты. Даже Общество сторонится его дел. Не из–за каких–то моральных принципов – мы просто узнаём высшего хищника, когда видим его.

Экран моего телефона показывает, как Окли обводит имя Блэквелла, тыкая маркером с такой силой, что я удивлён, как бумага не рвётся. Её преданность делу вызывает восхищение. Самоубийственна, но восхитительна.

– Ты даже не представляешь, во что ввязываешься, – бормочу я, потирая уставшие глаза.

Охранники Блэквелла увидят в ней не решительную журналистку. Они увидят незакреплённый конец. А я видел, как завязывают достаточно таких концов, чтобы знать, чем заканчивается эта история.

Мой палец замирает над экраном. Холод, не имеющий ничего общего с февральской ночью, просачивается сквозь меня. Почему я беспокоюсь о ней?

Я собираю информацию, вот и всё. Не развиваю неуместную заботу об объекте. Уж точно не представляю, как пахнут её волосы вблизи.

Она отходит от доски и плюхается на диван, пружины скрипят под её весом. Её рука залезает в, казалось бы, обычный карман куртки, но каким–то образом производит оттуда целую семейную упаковку арахиса в шоколаде M&M's. Она вскрывает её зубами, и пригоршня конфет исчезает у неё во рту.

– Заедание эмоций, – бормочу я себе. – Классическая реакция на стресс.

Она откладывает конфеты и подходит к книжному шкафу, доставая рамку с фотографией, на которую я не обратил внимания при установке. Камера ловит её профиль, пока она смотрит на неё, черты её лица смягчаются.

– Я уже так близко, мама, папа, – говорит она, и её голос дрожит в статике моего направленного микрофона. – Я почти у цели. Блэквелл не уйдёт от расплаты за то, что он сделал с вами.

Дыхание застревает у меня в груди. Это вообще не связано с Галерейным Убийцей. Это личное.

Я увеличиваю фотографию в её руках – семейный портрет. Пара средних лет с девочкой–подростком между ними, все улыбаются. У женщины – глаза Окли. У мужчины – линия подбородка.

– Чёрт. – Я упустил нечто фундаментальное. Её расследование против Блэквелла связано с её родителями. Я знал, что они мертвы, но...

Мой телефон вибрирует от сообщения.

Торн: Завтра собрание. В 20:00. Есть обновления?

Зандер: Ложная тревога.