Чтение онлайн

Я интересовался содержанием заявленной, но нераскрытой инициативы президента Турции Т.Озала относительно «ближневосточной конференции». Выяснилось, что ее концепция еще не выкристаллизовалась. Но было тем не менее сказано, что речь не пойдет о создании военных пактов или других военных организационных структур типа СЕНТО. Скорее, это должно быть некое подобие СБСЕ, хотя сами турки понимают, что европейская модель может не сработать на Ближнем Востоке в силу специфики обстановки, характера и нравов проживающих здесь народов. Но очень, мол, хотелось бы начать процесс разоружения и обеспечения контроля за вооружениями в этом районе, в том числе, с учетом израильского фактора. В то же время ясно, что основой обеспечения стабильности и доверия между соседними странами является экономическая база и экономическая взаимозависимость. Поэтому как вариант рассматривается идея «ближневосточного экономического сообщества», над чем Тургут Озал сейчас тоже размышляет.

В целом я покидал Анкару с чувством удовлетворения, получив, как мне казалось (и это подтвердило дальнейшее развитие событий), достаточно твердые заверения в отсутствии у Турции намерений ввязаться под занавес в военный конфликт ради территориальных приобретений за счет Ирака. В свою очередь я делился с турками своими впечатлениями от бесед на ту же тему в Тегеране, чем, может быть, как-то способствовал устранению между ними взаимных подозрений и, следовательно, уменьшению возможности впасть в ошибку, которая могла бы дорого обойтись иракскому народу.

Два подхода

Пока я находился на Среднем Востоке, в Москве произошло одно важное событие. Оно случилось не вдруг, а постепенно вызревало под воздействием ряда обстоятельств, общим знаменателем которых было растущее в СССР раздражение характером воздушной войны против Ирака. Точнее, серьезным разрушением гражданских объектов этой страны, что имело мало общего с официальной целью кампании – освобождением Кувейта. Война вообще не была нашим выбором. Но когда истек срок «паузы доброй воли», а руководство Ирака продолжало вести себя с высокомерной заносчивостью, начало войны все же воспринималось скорее как неизбежное зло, которое Багдад сам на себя и накликал. Но дни шли, и мало-помалу становилось ясно, что объектом ударов была не только военная машина Ирака, а страна как таковая, ее промышленная и иная инфраструктура. Все это сопровождалось жертвами среди мирного населения.

М.С.Горбачев как политик должен был прислушиваться к настроениям общества, но в данном случае ему не приходилось подстраиваться под них, он сам был их носителем и движителем. Это было видно и по его поведению на заседаниях Комиссии по Персидскому заливу, где критический настрой в отношении действий США был весьма и весьма заметен и разделялся практически всеми.

9 февраля М.С. Горбачев на заседании комиссии (я был в этот день в Анкаре) объявил о решении выступить с заявлением по поводу перехлеста, допускаемого коалицией в воздушной войне, и направить Е.М.Примакова в Багдад в качестве своего личного представителя для встречи с С. Хусейном.

Заявление было сделано в тот же день. Написано оно толково, кратко, объективно по смыслу и тону, в нем не было ничего лишнего и не упущено ничего важного. Двумя главными адресатами заявления были Вашингтон и Багдад. Первому было сказано, что характер военных действий создает угрозу превышения мандата, который определен резолюциями СБ; второму в лице президента Ирака обращен настоятельный призыв еще раз взвесить все, что поставлено на карту для его страны, и проявить реализм, который позволил бы выйти на путь надежного и справедливого мирного урегулирования.

Заявление президента СССР сразу же вызвало огромный поток комментариев и у нас, и у арабов, и на Западе. Они были разного плана – и весьма одобрительные и резко критические. Последние особенно были характерны для американской печати. Она упрекала Москву за умышленное дистанцирование от Вашингтона, объясняя это либо разного рода корыстными внешнеполитическими расчетами Кремля, либо желанием Горбачева ублаготворить правую оппозицию в самом СССР, советские военные круги и мусульманское население страны. Администрация США не подливала поначалу масло в огонь. Бейкер, которого наше посольство в Вашингтоне заранее проинформировало об этом шаге, даже заявил, что США не возражают против поездки Примакова в Багдад. Но подлинное отношение американского руководства было иным. «Мы опасались, – сказано в книге Буша и Скоукрофта, – что Советы усиливают свои попытки остановить войну до того, как Ирак подчинится резолюциям ООН. Шеварднадзе ушел, и не осталось контрбаланса против давления на Горбачева правых, требовавших вмешаться и спасти старого клиента; возможность выхода Москвы из коалиции все еще существовала. Предложение, которое Примаков передал Саддаму, мало чем отличалось от того, что проталкивал Горбачев два дня спустя после начала бомбардировок: Саддам объявил бы, что уйдет из Кувейта, а коалиция затем могла бы согласиться на прекращение огня».1

Настороженность там вызвало и то, что выбор президента пал именно на Е.М.Примакова. С точки зрения общения с Саддамом Хусейном он был, бесспорно, наилучшей кандидатурой для этой сложной миссии. И, напротив, далеко в тех условиях не лучшей, если смотреть на то, как эта миссия будет восприниматься администрацией Буша и членами коалиции. Виной тому был сложившийся «имидж» Е.М.Примакова как друга и сторонника Саддама Хусейна и как политика, якобы, «старающегося всеми правдами и неправдами вытащить его из капкана, который тот сам себе расставил своей кувейтской авантюрой. Публичное заявление Е.М.Примакова в Нью-Йорке в ноябре 1990 года против резолюции о применении силы только укрепило такую репутацию. Рассыпанные по страницам мемуаров Буша, Бейкера и Скоукрофта нелестные замечания по поводу деятельности Евгения Максимовича в период операций «Щит пустыни» и «Буря в пустыне» – лучшая тому иллюстрация (действительное отношение Е.М. Примакова к С. Хусейну и его режиму намного сложнее, но речь сейчас не о симпатиях и взглядах нашего известного политика и ученого, а о позиции американцев в связи с развернутой Москвой работой по прекращению воздушной и предотвращению наземной операции, в чем Евгений Максимович и на самом деле играл очень видную роль).

Один рабочий день замминистра

Раздражение западников по поводу действий Горбачева я хорошо почувствовал уже в первый день по возвращении из Анкары. Этот день – 12 февраля – выдался у меня довольно напряженным. Помимо накопившихся и текущих дел пришлось провести несколько встреч с иностранцами. Первым я принял посла США Джона Мэтлока. Заинтересованность во встрече была обоюдной. В связи с поездкой Е.М. Примакова в Багдад необходимо было условиться с американцами о пути и графике его следования, чтобы, не дай бог, его в дороге не накрыли ракетой, бомбой или пулеметной очередью (от ирано-иракской границы в Багдад и потом обратно ему предстояло добираться машиной). Я передал Мэтлоку соответствующие данные и получил заверение, что необходимые предосторожности будут приняты. В ответ на расспросы о задачах нашего эмиссара я объяснил, что цель визита – постараться убедить С. Хусейна в необходимости выполнить резолюции СБ и, как минимум, посмотреть, нет ли какого-либо зазора между публичными заявлениями иракского руководителя и его истинной позицией, позволяющего нащупать возможности для перевода конфликта на мирные рельсы.

Затем состоялся разговор по поводу заявления М.С. Горбачева. Сразу стало видно, что в Америке им раздражены. Мэтлок напирал на то, что американские солдаты ради освобождения Кувейта рискуют жизнями, что США взяли на себя основное бремя войны, и это делается ради общих с нами целей, и потому американская общественность вправе ожидать от СССР сочувствия и моральной поддержки. Посол утверждал, что США не стремятся к бессмысленному уничтожению экономики Ирака, а ограничиваются строго необходимым, при этом им приходится учитывать, что военные объекты иракцы нередко маскируют под гражданские.

В свою очередь я пояснял Мэтлоку, что у нас есть озабоченности относительно характера военных действий и масштабов разрушений в Ираке, что четко выражено в заявлении Горбачева. Мы с пониманием относимся к тому, что трудно добиться освобождения Кувейта, не прервав нити жизнеобеспечения развернутой там иракской группировки. Мы также сознаем, что «чистой» войны не бывает, что жертвы и разрушения неизбежны. Однако мы за то, чтобы правильно определять и оценивать, что имеет значение для достижения военных целей, а что превышает необходимые пределы. Например, необходимо ли для освобождения Кувейта уничтожение мостов в Багдаде, электростанций, складов продовольствия и т.п. Такого рода вопросами задаются в наших парламентских кругах, среди советской общественности, и правительство СССР не может не прислушиваться к высказываемым мнениям. Президент СССР не сказал, что выданный резолюциями СБ ООН мандат уже превышен. Иначе следовало бы требовать заседания Совета Безопасности и приостановки боевых действий. Но выступая с заявлением 9 февраля, президент СССР подал предупредительный сигнал о необходимости строго держать под контролем ситуацию и не допускать превышения полномочий.

И, наконец, третьей темой нашего разговора с послом США стала моя поездка в Иран и Турцию. Мэтлок просил поделиться впечатлениями, что я и сделал, выбирая, в первую, очередь те вопросы, над которыми было бы полезно поработать самим американцам, коль скоро они заявляют себя сторонниками сохранения территориальной целостности Ирака.

Следующим моим визитером был посол Великобритании Р. Бретвейт. Его тоже интересовала миссия Е.М.Примакова, зачем, мол, она понадобилась, если мы сохранили свое посольство в Багдаде. Пришлось сказать, что нашим дипломатам там не так-то просто прямо выходить на С.Хусейна, а в нынешней ситуации это критически важно. В основном повторил ему то же, что говорил Мэтлоку, лишь отвечая на вопрос посла, добавил, что посещение других стран Е.М.Примаковым не планируется.