Чтение онлайн

На поминки в сороковой день в дом умершего звали всех родственников и соседей. Верили, что на сороковой день душа покидает тело (христианская традиция) и покойника надо поминать достойно. Поэтому ходили в церковь, молились, заказывали поминальную службу. Обрядность этого дня включала приготовление ритуальной каши «на ложке», которую брали для поминания во время утреннего посещения могилы. Туда же приносили немного ритуальной еды, приготовленной для поминального обеда сорокового дня (ломоть хлеба / кусок пирога, кружку / стакан молока, сваренную из цельных зерен пшенную или овсяную кашу «на ложке»), и «кормили покойника». Отсюда — каша «на ложке», то есть для «кормления покойника». Во все поминальные дни на стол ставили (и сейчас ставят рядом с фотографией умершего) тарелку с едой для покойного и наливали стопку / рюмку / стакан водки или клали блин / кусок пирога.

К поминальному столу сорокового дня (или в первый день похорон, где было принято) готовили поминальные дары для родственников и соседей от имени умершего [15] . На стол подавали горячее мясное блюдо или уху, блины, кашу-кутью, холодец, квашеную капусту, соленые огурцы и помидоры, красное вино, водку, кисель, настойки, морсы и компоты из ягод, разные пироги и пирожки с начинками, самоварный чай. В купеческих семьях Суздаля XIX — начала XX века поминальный стол / обед в день похорон мог быть не один, а сменный: устраивали два, три и даже четыре стола, в зависимости от количества пришедших. Обязательно угощали нищих и бедствующих, носили корзины с едой поминального обеда в монастыри, в богадельню (богадельный дом Блохина в Суздале), раздавали милостыню от имени почившего. На протяжении XX века сохранялись устойчивые элементы обрядности поминания в сороковой день: хождение на кладбище, «кормление» покойника кашей «на ложке», поминальный стол и дары.

Каша «на ложке» и стакан молока для ритуального «кормления покойника».

Фото автора. ФАБ: СТ

В суздальских семьях мемориализация покойного родственника тесно переплетается с верой в реальное влияние умерших предков на жизнь живущих. Еще совсем недавно старые жители Суздаля уверяли, что не все вещи «от мамы» и «от папы» после их смерти можно отдать «на сторону» или раздать соседям, а следует что-то оставлять в доме, чтобы правильно сохранить и оградить его от бед. Тогда «маме да папе там (в ином мире. — О. Б.) будет хорошо». Такие семейные реликвии наделялись силой и свойствами родового оберега. По поверью, с утратой «маминой» или «папиной» вещи живым родственникам грозит несчастье. Отсюда бережное сохранение семейных реликвий от старших в роду (бабушек или дедушек) и родителей. К таким предметам или вещам относились «мамина / материна или папина / отцова / тятина» кофта / ложка / тарелка / пиджак с орденами, планками, медалями или мамина пуговица / корзинка / флакончик духов / любимая чашка и папин инструмент / коврик / ножик и т. п. Как правило, именно с этими вещами, превращающимися в магические талисманы-обереги, связано немало поверий и мистических рассказов.

Особое отношение в суздальских семьях сформировалось к сохранению без изменений обстановки в комнате мамы / папы в старых деревянных домах, где принято собираться по большим праздникам всем представителям рода или большой семьи. Традиционно и свято оформление стены в доме фотографиями-портретами родных или сохранение семейных альбомов, грамот, писем, открыток, вырезок из газет прошлых лет, рукописных тетрадок. Характерно и то, что с вещами и снимками давно умерших принято разговаривать как с живыми, делиться своими радостями и болями, спрашивать совета, готовить любимую еду и оставлять порцию для него или для нее на столе или подоконнике. Культ одного из родителей — это не слепой фанатизм, а заложенное веками традиционное почитание основоположников рода или создателей семьи. Во всем этом, безусловно, прослеживается прямая связь с культом предков.

Стена с семейными фотографиями и кровать покойной матери-героини Евгении Никитичны Юрмановой в жилом деревянном доме Юрмановых (с. Кидекша). XXI в.

Фото автора. ФАБ: СТ

В суздальском фольклоре сложились двойственные, почти противоречивые поверья о диких зверях, птицах, рыбах и пресмыкающихся. В большей степени это связано с неординарным восприятием представителей мира диких животных, их повадок, свойств и действий по отношению к человеку и его жилью. Каждое животное предстает в совершенно противоположных образах: и как положительный персонаж, помогающий людям, и как отрицательный, наносящий вред и действующий под эгидой нечистой силы.

В древности отношения «человек — животное» в мифологическом плане складывались на основе веры в магические возможности последних, среди которых сначала особо выделялись мамонт и олень (обитавшие в доледниковый период на территории современного Суздальского района), потом медведь и волк (их клыки и зубы, как правило, становились самыми расхожими охотничьими амулетами-оберегами [16] ), а также лошадь, рысь, лиса, бобер, змея. В мифологических воззрениях суздальцев в XX веке по-прежнему часто фигурировали волк, бобер, лиса, змея (или змей) и, кроме того, лягушка, сом, щука, ворон. Причем вера в «звериную» магию закреплялась на всех уровнях мифологических воззрений, в каких бы фольклорных жанрах они ни проявлялись: в быличках, сказках, поверьях, приметах, заговорах и магических обрядовых действиях, сновидениях и толкованиях снов, даже в легендах о христианских святых. Сохранившиеся к этому времени пережитки древнейших верований все еще оказывали вполне определенное влияние на мировоззрение местного населения. Иначе трудно объяснить, почему, например, добыча на охоте волка или лисы воспринималась как само собой разумеющаяся, а видение волка, волчьей головы и рыжей лисицы «с красным хвостом» сулило несчастье; или убить ядовитую змею — это нормально, а не похоронить мертвую — плохо. Безусловно, здесь прочитываются глубоко укоренившиеся тотемные представления, относящиеся к эпохе первобытно-общинного строя.

По мифологическим представлениям суздальцев (редкие свидетельства), у змей была царица (в некоторых вариантах царь), увидеть которую воочию было недобрым предзнаменованием. Но подсмотреть, как змеиная царица производит на свет потомство, наоборот, считалось необычайной удачей — к счастливой жизни, обретению вечного здоровья «без всякой хворобы». Правда, такое наблюдение было связано с обязательством никому не рассказывать об увиденном, не проговориться. В противном случае человеку грозило сумасшествие, которым наказывала царица змей.

Представления о змее как о живородящей (условно живородящими считаются ядовитые змеи, такие как гадюки, а ужи откладывают яйца), видимо, не случайны. И в этом проявляются, с одной стороны, глубокая мистическая природа змеиного существа, а с другой — всё те же пережитки языческого мировоззрения, основанные на приписываемых змее особенных качествах.

Змеиная царица или змеиный царь (иногда королева или король) чаще встречаются в народных сказках. Там они предстают полновластными правителями подземного царства и владеют несметными богатствами. Сказки с этими персонажами были особенно популярны у прибалтийских народов. В русской народной сказке «Волшебное кольцо» герой спасает дочь змеиного царя из огня и в награду получает волшебный предмет. В литовской сказке «Королева ужей» земная женщина становится женой царя ужей, живет в его владениях — в озере, где находится скрытое от людей богатое ужиное королевство, но жестоко наказывается за то, что нарушает обещание вернуться к назначенному часу.

В мифологических рассказах о духах и силах природы, мифических существах и магических способностях животных и людей-колдунов сообщается о случаях проявления мистического или просто необычного взаимодействия реального и ирреального миров. Змеи связаны со всеми стихиями, им свойственно ползать, плавать, летать и даже прыгать, но они боятся огня, который один способен их погубить. Кому-то (село Нерльская Новоселка) показалось, будто около лесной опушки скопилось много змей, которые остались недовольны тем, что человек занял их место. Они начали прыгать на него, а когда он от страха побежал, то стали догонять, «подпрыгивая» (похожее сообщение было зафиксировано в Рязанской области в XXI веке). В другой раз (село Большое Борисово) молодой вдове привиделось, что к ней летает огненный змей-оборотень (в некоторых местах получивший название «летящей коряги»), который в избе принимал облик ее мужа. Сюжет о летающем змее-оборотне популярен в фольклоре, встречается в былинах и даже вошел в знаменитую легенду о муромской деве Февронии и муромском князе Петре, хорошо знакомую жителям Муромского района Владимирской области. В Суздальском районе этот сюжет и, соответственно, легенда не были зафиксированы, зато записаны былички, демонстрирующие особые свойства и способности змеи: она хранительница подземного драгоценного клада, спасает «божьего человека» от разбойников, излечивает больного, мертвая змея мстит убившему ее или прошедшему мимо и не похоронившему ее человеку и др.

Змеям-предводителям (царям или царицам) приписывается охрана скрытых под землей кладов [18] , а прочие могут охранять секретные подземные «ходы» и «выходы». Змея может выступать в качестве злой помощницы лесных и болотных духов и заманивать людей в лес и болото — или в роли доброй помощницы человека, оберегающей его от несчастий. Все это встречается в суздальском фольклоре, несмотря на то, что местность здесь совсем не змеиная и популяция змей не столь высока, как, например, в Муромском районе, или в Рязанской области, или в Беларуси. Надо полагать, сказывается отношение к змее как к существу, обоюдно представляющему земной и инфернальный миры.