Чтение онлайн

Кувшин с

стр

гравировкой

уясь.

и

Кто поглядел в лицо ее, как бы лобзал глаза

инкрустацией.

мои:

Бронза. Ирак.

1232 год

В глазах моих отражено созвездие любимых

глаз.

И вот безмолвствует теперь Хафиза стертое перо:

Не выдаст тайны никому его газели скорбный глас.

[11

9, с. 366].

242

Особенно популярной формой лирики стал жанр рубаи — стихотворной

миниатюры, четверостишия, в котором заключена законченная мысль, имеющая

более глубокий смысл, а иногда и некая максима, мудрость, философский вывод,

подтекст, намек или мудрое суждение. Рубаи оказались очень емким жанром: их

краткая форма требовала обнажать сущность того, о чем идет речь; легкая рифма (по

типу ааба) делала стих афористически точным, запоминающимся, способным в

мгновенье оказаться на устах у всех. У рубаи есть острота высказываний и

особенная действенность, похожая на истории о народном герое всего Востока —

Ходже Насреддине. Поэтому рубаи — любимая форма всей исламской поэзии.

Самым известным в мире автором рубай считается Омар Хайям (1048—1123):

Много лет размышлял я над жизнью земной.

Непонятного нет для меня под луной.

Мне известно, что мне ничего неизвестно:

Вот последняя правда, открытая мной.

[174, с. 1331]

Омар Хайям — не только поэт, он также

и

Кемалетдин Бехзад. Беседа

астроном, математик, открывший бином

ученых в медресе.

Ньютона задолго до самого Ньютона. В своей

Миниатюра к рукописи Саади

поэзии он выступает и как философ, пытаясь

"Бустани". 1487—1488 годы

постигнуть тайны бытия человека, смысл

жизни и смерти:

Я познание сделал своим ремеслом,

243

Я знаком с высшей правдой и с низменным злом.

Все тугие узлы я распутал на свете,

Кроме смерти, завязанной мертвым узлом.

[там же, с. 135]

Однако, признавая жизнь кратковременным состоянием

человека, он не подвластен настроениям ухода, отказа от нее.

Наоборот, он прославляет все ее красоты. Прекрасные женщины

рая, которых Коран называет гуриями, превращаются у Хайяма в

земных прелестниц, которых стоит любить и воспевать. Символом

полноты бытия для Хайяма часто является вино:

Сосуд для воды

Так как разум у нас в невысокой цене.

в форме орла.

Так как только дурак безмятежен вполне —

Бронза.

Утоплю­ка остаток рассудка в вине:

Ирак. VIII век.

Может статься, судьба улыбнется и мне!

[22

3, с. 32; пер. Г. Плисецкого]

Одни исследователи его творчества считают, что вино в его поэзии — “лишь

символ земных радостей, борьбы с ханжеством, бунта против всякого рода духовной

ограниченности” [224], другие — связывают этот символ с традициями, уходящими

в греческие дионисийские праздники, третьи — с учением суфистов.

Суфизм (араб, суф — грубая шерстяная ткань, отсюда — власяница, атрибут

аскета) возник в VIII веке на территории Ирака и Сирии как мистическое учение,

требующее особого, благочестивого образа жизни. На ранних этапах суфизм

предполагал аскетизм, суровые обеты, добровольную бедность, стойкость в

перенесении всяческих страданий. В IX веке была разработана теория, на основании

которой истово верующий мог достигнуть озарения, состояния особого экстаза

слияния с богом. Все заповеди суфизма передавались только устно — от учителей-

шайхов ученикам-мюридам [312, с. 139]. Одна из суфистских школ IX века

требовала, чтобы ее последователи при внутреннем благочестии совершали

поступки, осуждаемые в мусульманском мире, например, пили вино, чтобы смирить

гордыню, когда их упрекали. В других течениях суфизма, напротив, вино признавали

напитком “божественной истины”, напитком, способным вызвать желанный

мистический экстаз единения с Богом. Именно здесь ищут объяснения поэзии

Хайяма сторонники суфизма.

В начале XX века предполагали, что поэзия Хайяма — протест против догм

ислама, торжество человека над невежеством и бренностью и несправедливостью

мира:

Для достойного — нету достойных наград,

Я живот положить за достойного рад.

Хочешь знать, существуют ли адские муки?

244

Жить среди недостойных — вот истинный ад!

[223, с. 24]

Наиболее известный переводчик Хайяма В. Державин писал, что для поэта

чаша вина — это “чаша человеческого разума, объемлющего весь мир. Сборище

пьяных гуляк оказывается кругом избранных мудрецов” [225]. И в подтверждение

этого — рубаи, наполненные глубочайшими размышлениями о проблеме добра и

зла. Ему близки в человеке именно гуманистическое его начало, искренность,

порядочность, основанные не на ханжеской морали, а на том высоком чувстве

истины, которое всегда несет в себе культура:

Знайся только с достойными дружбы людьми,

С подлецами не знайся, себя не срами.

Если подлый лекарство нальет тебе — вылей!

Если мудрый подаст тебе яду — прими!

***

Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало.

Два важных правила запомни для начала:

Уж лучше голодать, чем что попало есть,

И лучше одному, чем вместе с кем попало.

***

Лучше впасть в нищету, голодать или красть,

Чем в число блюдолизов презренных попасть.

Лучше кости глодать, чем прельститься сластями

За столом у мерзавцев, имеющих власть.

[117, с. 118, 149, 129].