Чтение онлайн

а наоборот. “Разум, каких бы степеней совершенства он ни достиг, ...дает лишь

внешнее знание о мире; он не может постичь его изнутри. Это способна сделать

только воля, через которую индивид связан с космической первоосновой мира” [там

же, с. 17].

В конце века еще более остро чувствуют и рассматривают трагедию человека в

мире датский философ Сёрен Кьеркегор (1813—1855) и затем Фридрих Ницше.

Кьеркегор, пытаясь дать философское обоснование христианской вере и

429

нравственности, пишет: “Если бы у человека не было вечного сознания, если бы в

основе всего лежала бы лишь некая дикая сила, ...чем была бы тогда жизнь, если не

отчаянием? ...Если бы вечное забвение всегда жадно подстерегало добычу и никакая

сила неспособна была бы вырвать эту добычу из его когтей, как безутешна и пуста

оказалась бы тогда жизнь!” [161, с. 22]. Для человека, считает он, важно понять

причины своего отчаяния, которое является неизбежным в этой жизни, тогда

религия станет источником титанической работы человеческого духа, способной

вырвать человека из абсурда и бессмыслицы существования.

Трагическая фигура Фридриха Ницше, одного из основателей “философии

жизни”, в последней трети XIX века вызвала массу противоречивых откликов,

поскольку он смог вобрать в свою мужественную и жесткую картину мира самые

противоречивые тенденции времени. В его философии безжалостная критика

тяжелейших язв современного общества переплетается с отчаянием

исстрадавшегося человека (Ницше с ранних лет был тяжело и неизлечимо болен).

Пытаясь воспевать “естественный” поток жизни, свободный от абсурда

общественных отношений, он предпринимает критику христианства. Австрийский

писатель Стефан Цвейг (1881 — 1942) так говорит о нем: “Ницше среди всех своих

познаний ищет единственное, вечно неосуществленное и до конца

неосуществимое... тот, кто мнит: я обладаю истиной,— сколь многого он не

замечает!” [315, т. 6, с. 327, 328]. Идея “сверхчеловека” Ницше, ставшая предметом

критики и восхищения, выросла из его культурологических взглядов на искусство,

согласно которым в мире существуют два начала бытия: “дионисийское” и

“аполлоническое”. “Дионисийское” начало связано с жизненной неумеренностью,

“вакхическим опьянением” и трагедийным чувством. Искусство этого направления

должно помогать забыться, преодолевая в разгульном забытьи разобщенность и

одиночество человеческой жизни. “Аполлоническое” начало, — спокойное,

созерцательное, интеллектуальное, обращающее внимание на многообразие мира,—

должно помочь “преодолеть отвращение к миру, возродить... волю к деятельности и

борьбе за ее хрупкие дары и скоропреходящие радости” [341, с. 236].

“Дионисийское” начало, по Ницше, позволяет произвести переоценку всех

ценностей, помогает увидеть в мире обычное, низменное и то, что является

признаком элиты: “волю к власти”. Эта воля к власти не связана с властью над себе

подобными, это, скорее, власть над самим собой, стремление к некоей высшей

справедливости, которая действительно станет выше обычных человеческих

возможностей. “Истина, как понимает ее Ницше...— пламенная воля к ее

достижению и к пребываниюв ней, не решенное уравнение, а непрестанное

демоническое повышение и напряжение жизненного чувства...” [315, т. 6, с. 342].

Ницше часто обвиняют в отсутствии гуманности, но это не так: он просто

резок на пороге XX века. Еще раз процитируем С. Цвейга: “В области познания

“слепота — не заблуждение, а трусость”, добродушие — преступление, ибо тот, кто

боится стыда и насилия, воплей обнаженной действительности, уродства наготы,

никогда не откроет последней тайны” [там же, с. 339]. И это касается в основном

познания мира. Сам Ницше говорил еще более определенно: “Там, где кончается

430

честность моя, я слеп и хочу быть слепым. Но где я хочу знать, хочу я также быть

честным, а именно суровым, едким, жестким и неумолимым” [там же, с. 340].

Ницше нашел в себе смелость провозгласить, что христианское милосердие только

расслабляет человека, которому необходимо мужество в этом жестоком мире.

Ограниченность потомков превратила его теорию в способ оправдания своих

преступных действий, так же, как марксизм в разновидность — религии, в которой

важны не смысл, а буква. Судьба этих двух теорий прекрасно показала, что никакая

философия не может быть поводом для экспериментов на политической арене.

§ 2 “Золотой” век искусства

В культуре XIX века поражает обилие великих имен, каждого из которых

хватило бы, чтобы навсегда прославить свое время. Почему же так многолюден

Олимп этого времени? Возникает впечатление, что веками дремавший вулкан

наконец проснулся и выплеснул в мир потоки раскаленной лавы страстей, ума и

таланта. “Преображением мира” назвал Пушкин суть европейской жизни.

Действительно, веками освященный феодальный порядок с грохотом рушился,

вовлекая в этот драматический процесс множество людей. Движение истории стало

“вдруг до осязаемости наглядным. В одну человеческую жизнь вместились

изменения, раньше доступные лишь историческому изучению” [121, т. 6, с. 16].

Пришедший на смену мир капитала уже успел обнаружить все свои противоречия, а

французская революция не оставила никого в Европе бесстрастным, поставив

человека перед выбором, кем же ему быть в этом мире — “молотом” или

“наковальней”, как говорил Гёте. Искусство XIX века, как и его философия, стало