Чтение онлайн

– Хорошо, когда примете решение, дайте мне знать, – буркнул мистер Мазгроув, устраиваясь в бержерке поудобнее и притворяясь, будто засыпает.

– Честное слово, Маргарет, – заметила миссис Уотсон, – он слишком высокого о себе мнения. Если бы со мной посмели так обходиться… Нет, право, я сразу изничтожила бы всех мужчин, вот что я сделала бы.

– Не будьте так суровы, миссис Уотсон, – пробормотал Том, не открывая глаз. – Позвольте мне напоследок насладиться волей. Куда подевается моя свобода, когда я женюсь?

– Вот наглец! – возмутилась миссис Уотсон, подходя к нему и делая вид, что хочет дать ему пощечину. Том поймал ее руку и объявил, что теперь Джейн его пленница и должна понести наказание за оплеуху, которую вознамерилась ему отвесить. Замужняя дама громко захихикала, а мистер Мазгроув стал настаивать на своем праве, но тут вошел Роберт и безо всяких предисловий холодно процедил:

– Маргарет! Вероятно, Мазгроув уже сообщил тебе, что желает жениться ровно через три недели, а поскольку у тебя, надо думать, возражений не имеется, я решил немедленно приступить к свадебным приготовлениям. Полагаю, никакой особой подготовки не потребуется, не так ли?

– Что ж, раз вы все так внезапно на меня накинулись, мне ничего не остается, как подчиниться, – вздохнула Маргарет, – и я, пожалуй, не вижу в этом ничего плохого. Ты, конечно, отправишь объявление о свадьбе в газеты, Том? Надо обратиться в «Морнинг пост».

– Не имею возражений, – ответствовал пылкий влюбленный.

– Что ж, полагаю, Джейн, тогда мне пора позаботиться о своем гардеробе и свадебном наряде. Том, ты не поможешь мне отобрать несколько платьев?

– Избави боже! Говорю же тебе: что я знаю о платьях? Это женские глупости, и я не стану ими заниматься. Наверное, когда женщина при смерти, ее заботит лишь красивый саван, а мысль о скромных простых похоронах разбивает ей сердце.

– Не будьте так суровы, Том, – снова вмешалась миссис Уотсон. – Вы дерзкий, язвительный насмешник, и мы, прежде чем иметь с вами дело, обязаны привить вам хорошие манеры.

– Вне всякого сомнения, вам это скоро удастся, – заявил тот. – Проведя с вами последний час, я уже чувствую себя присмиревшим кающимся грешником. Что станется со мною через год после того, как я породнюсь с вами, можно только догадываться.

Вскоре Маргарет и Джейн занялись важным делом, составлением нового гардероба, и накупили столько одежды, что невеста не знала, куда ее девать, ведь она была в глубоком трауре. Последнее обстоятельство особенно удручало Маргарет, мечтавшую стать законодательницей мод в своем новом окружении, однако она была вынуждена постоянно сдерживать свои порывы, памятуя о том, что ей в течение многих месяцев придется носить черное. Зато мысль о том, что она выйдет замуж сразу после Пенелопы и раньше Элизабет, доставляла ей огромное наслаждение. Правда, поскольку собственное везение теперь представлялось ей несомненным, Маргарет не испытывала особой зависти ни к одной из старших сестер. Разумеется, она не могла не видеть, что Элизабет достанутся более дорогие и представительные дом, обзаведение и карета, однако ни за что не променяла бы независимое положение праздного джентльмена Тома на доход и роскошь, сопутствующие ремеслу пивовара.

Эмма смотрела на Маргарет и поражалась, что та при полном безразличии и даже презрении жениха пребывает в состоянии полного довольства. Сама Эмма ни минуты не стала бы терпеть подобное; но Маргарет, похоже, ничего не замечала и донимала Тома глупыми, слащавыми нежностями, способными вызвать отвращение у любого здравомыслящего человека.

Мистер Мазгроув не собирался задерживаться долее чем на несколько дней, и миссис Уотсон позаботилась о том, чтобы все это время у них в доме каждый вечер толпилась молодежь. Это было в высшей степени благоразумно, ибо избавляло от многих нежелательных усилий и ненужных любезностей. К Уотсонам зачастили Морганы, Миллары и многие другие знакомые; контрдансов и рилов, которые они сплясали, с лихвой хватило, чтобы утомить самых стойких танцоров. Эмма по-прежнему отказывалась танцевать, и, поскольку дам было больше, чем кавалеров, ее редко осаждали просьбами нарушить обет. Вследствие этого на второй вечер она довольно долго оставалась в полном одиночестве, пока мистер Морган, объявив, что выбился из сил, не укрылся в углу, где сидела Эмма, и не завел с ней приятную беседу.

Ничего примечательного меж ними не обсуждалось, однако Эмма развеселилась и оживилась, но вдруг услыхала, как мисс Дженкинс говорит кому-то:

– О! Эмма Уотсон, без сомнения, с удовольствием отсиживается в уголке. Полагаю, это никакая не жертва с ее стороны! Она пользуется любой возможностью, чтобы невзначай попасться кому-нибудь на глаза!

Это было сказано так громко, что явно предназначалось для ушей самой Эммы и доктора; высказавшись, мисс Дженкинс быстро оглянулась и подняла брови, удостоверившись, что ее слова достигли цели. Кровь бросилась Эмме в лицо и залила щеки румянцем, но, как ей ни хотелось, она не смогла скрыть смятения и овладеть собой настолько, чтобы закончить начатую фразу, ибо почувствовала, что мистер Морган смотрит на нее пристальным, испытующим взглядом и, кажется, мгновенно прочитывает все ее мысли. Когда мисс Дженкинс отошла, он очень тихо заметил:

– Полагаю, мисс Эмма, вы росли не в провинциальном городке?

– Нет, – отвечала та.

– Вы, очевидно, совсем не приспособлены к жизни в подобном месте, и здесь вам никогда не будет покоя.

– Право, не уверена, стоит ли воспринимать ваши слова как комплимент, – улыбнулась Эмма.

– Я не расточаю комплиментов, – возразил доктор, – но, если вам хочется выяснить, почему я так думаю, знайте: я вижу, что вы не любите, когда о вас говорят, терпеть не можете сплетни и скандалы, а буйства и шум вам не по вкусу. Следовательно, вы не приспособлены к жизни в маленьком городишке.

– Вы сегодня не слишком-то благодушны, мистер Морган. Что же рассорило вас с согражданами?

– Поверьте, я испытываю к ним самое дружеское расположение, особенно к тем, кто сегодня вечером принял участие в танцах, дав мне возможность побеседовать с вами. Все они обаятельные собеседники и превосходные танцоры, да к тому же утонченные, просвещенные, красноречивые и милые люди.

– Ваши комплименты довольно двусмысленны, мистер Морган. Не знаю, по душе ли мне столь сомнительные похвалы.

– Вам бояться нечего: мне бы и в голову не пришло применять к вам подобные эпитеты. Не я ли с самого начала заметил, что вы явно росли не в провинциальном городке?

– По моим наблюдениям, есть люди, – задумчиво промолвила Эмма, – которые всегда невысоко ценят общество, в котором им доводится вращаться, поскольку обладают несчастливым даром проницательности, позволяющим замечать лишь жалкую, нелепую, ущербную сторону вещей.

– Благодарю вас. Не придирайтесь к моим комплиментам после этих слов: мне далеко до вашей суровости.

– Прошу прощения, – смутилась Эмма, густо покраснев. – Возможно, это прозвучало резковато.

– Да. Я глубоко признателен вам за ваше мнение. Вы, вероятно, считаете меня неспособным оценить прекрасное и замечательное при встрече с ним, ибо я остро чувствую глупость, ничтожество и недомыслие тех, с кем вынужден общаться. Когда-нибудь, надеюсь, вы будете лучше меня понимать.

Мистер Морган досконально изучил характер своей визави: осознание, что она допустила излишнюю суровость в высказываниях и собеседник задет ее несправедливыми нападками, определенно должно было побудить девушку к стремлению загладить вину при помощи кротости и примирительного тона. Доктор принял вид оскорбленной невинности, что очень подействовало на Эмму, ибо, будучи человеком простодушным и бесхитростным, она не могла и заподозрить, что он притворяется. Ей хотелось, чтобы мистер Морган снова заговорил с ней, но он предоставил ей самой сделать это усилие, а потому чуть отодвинул свой стул и отвернулся, точно у него не хватало смелости опять обратиться к собеседнице. Эмма возобновила разговор, спросив, давно ли мистер Морган живет в этом городе. Кротость в ее голосе тотчас вернула доктора на прежние позиции, и он принялся рассказывать ей, что приехал в Кройдон около пятнадцати лет назад, в юности же, как и мисс Уотсон, жил в деревне, и бывал лишь в Оксфорде и Лондоне.

– Как и вы, – продолжал доктор, – я приехал сюда с искренним, открытым сердцем, был готов верить всему увиденному и услышанному и полагал, что окружающие будут вести себя так же. Жизнь преподала мне совсем другой урок; вероятно, лишь она одна способна чему-то нас научить. Памятуя о том, что мой опыт приобретен ценой немалых страданий, порой на досуге я подумывал о том, чтобы своими предостережениями уберечь от подобного расточения чувств других людей, однако это бесполезно, и вряд ли я еще раз предприму подобную попытку.