Чтение онлайн

— Философ, — хмыкнул Васюк.

— Потом, уже на аэродроме, набежали испанцы, начальство, комиссары. Завидели его — давай орать, чуть ли не митинг устроили. Комиссар, кажется, и отоварил его. А их благородие — спокойно так встал, руки за спиной связаны — и плюнул комиссару точно в глаз. Гордо так. Комиссар достал пистолет и выстрелил ему в голову, в упор. Просто — бах, и всё…

— Пафосно, — пробормотал задумчиво Лёха. — Только толку мало. Пока жив — борись. А в земле… только памятник от тебя и останется.

Наступила короткая тишина. Кто-то вздохнул, кто-то уткнулся в свою кружку.

— Вот и задумаешься, — тихо сказал наш попаданец, глядя куда-то в темноту испанской ночи, — о смысле жизни. И нафига меня сюда «зеленые человечки» засунули?!…

Середина октября 1937 года. Аэродром «Бахаралос» — в русской транскрипции «Барахлос».

Казалось это утро начиналось неспешно, как будто сама природа ещё сомневалась — стоит ли разгонять туманы или можно полежать под одеялом тишины ещё с полчаса. В половину шестого утра над Арагоном стелилась сизая дымка, влажная и чуть сладковатая от запаха сырой земли, пожухлых трав или далёкого костра. На востоке лишь начинал бледнеть горизонт, и тусклое, рассеянное свечение едва намечало силуэты облаков в высоком небе и организованную суету внизу.

Ещё ночь цеплялась за землю сизыми когтями, не желая уступать рассвету, когда аэродром Бахаралос застонал под глухими хлопками пробуждающихся моторов. Один за другим, будто нехотя, оживали моторы И-16, их выхлопные патрубки выплёвывали в предрассветную мглу сизые клубы дыма, пропеллеры превращались в сверкающий круг, таща своих подопечных на взлётную полосу.

Высоко, почти на самой границе звуков утренней тишины, две тёмные точки уже медленно, но решительно карабкались вверх с тяжёлым, раскатистым гулом моторов Hispano-Suiza, оставляя за собой едва заметный хвост дыма.

В кабине передней машины Лёха глянул вниз, наблюдая старт основной группы. Ровно в половине шестого первая четверка оторвалась от земли. За ними — вторая четверка, третья… Двенадцать машин выстраивались в строгий трехэтажный маршевый клин, «ишаки» шустро набирали высоту, их тени заскользили над еще темными полям. Стартовала вторая эскадрилья. К тридцати пяти минутам шестого первая эскадрилья легла на курс. Первое звено шло чуть впереди и выше, образуя «крышу» строя. Второе — сдвинуто вправо, прикрывая мертвую зону. Третье — влево, готовое в любой момент развернуться на угрозу. Строй напоминал гигантскую летучую мышь, раскинувшую крылья в предрассветном небе. Вторая эскадрилья выстраивалась и догоняла ушедших вперед.

Наш герой подумал: «Красиво конечно выстроились, но нахрен эти ваши авиационные понты!» Он привычно, одной рукой придержал ручку управления, другой нащупал кислородную маску и, поднес её к лицу и щёлкнул креплением. Кислород радостно пшикнул ему в нос.

Вообще летая на «ишаке» Лёха не мог отделаться от ощущения, что служит дрессированной обезьянкой в крохотном цирке. В кабине он был постоянно чем-то занят. Причем не зорким выискиванием врага и бесстрашным ссаживанием его с неба, а управлением своим самолетом.

После взлета он крутил ручку уборки шасси… 43 оборота однако, при этом умудряясь управлять идущим на взлет самолетом. Затем руки сами тянулись к рычагам. Правая — к створкам капота, прикрывая их ровно настолько, чтобы мотор не замерз или перегрелся, добиваясь, пока стрелка температуры не замерла в зеленой зоне. Левая — к смеси, делая её богатой на взлёте, обедняя её на четверть на высоте в два — три километра и снова обогащая если приходится вступать в бой на виражах или лезть выше четырех тысяч…

— Сейчас нам ещё винт изменяемого шага поставят, зря что ли я ещё в Каче умничал, и ещё в кабине тросиков и рукояточек понапихают! — мысленно сплюнул через плечо наш герой.

Глаза регулярно скользили по приборам — высота, обороты, давление, температура…

— Воевать то когда! — возмущался про себя попаданец.

— Четыре километра… — произнес он, ощущая, как чуть закладывает уши. — Вот что значит нагнетатель. Не мотор, мечта! Не зря я проинвестировался в этот «французский велосипед»…

Предрассветное небо здесь, наверху, было уже не таким тёмным — где-то на востоке пробивалась синева, но солнце ещё не показалось. В дымке, словно в мутном аквариуме, плавали редкие облака.

Когда внизу распластались знакомые контуры Сариньены с её новомодной бетонной полосой, Лёха заметил, как снизу им карабкаются навстречу «чатос». Нагруженные И-15, похожие на рассерженных шмелей, тяжело карабкались вверх, выстраиваясь в свой двойной клин.

— Пятнадцатых — две эскадрильи, «ишаков» — тоже две, больше сорока машин… А сверху, как вишенка на торте — мы с тобой, Васяня, болтаемся, — хмыкнул Лёха в кислородную маску. Васюк висел справа и чуть выше, как привязанный. — Эх, была бы рация, разлетелись бы пошире, а так — машем руками и крыльями, как гуси на перелёте!

— Интересно, как там мои контрабандисты в Картахене… Может, наконец-то спёрли где нормальные рации, — с ностальгией внезапно подумал Лёха…

Сделав круг над аэродромом и дождавшись, пока эта старательно собранная стая выстроится в размазанное подобие строя и покажется слева внизу — чуть не касаясь горизонта, — Лёха кивнул сам себе и плавно развернул машину туда, где впереди темнела дремлющая Сарагоса.

Снизу — словно по команде — вся эта воздушная орда пришла в движение. Рой самолетов шустро устремился на юго-запад, где в утреннем мраке прятался аэродром ненавистных им франкистов.

Середина октября 1937 года. Небо в районе аэродрома Гарапинильос, окрестности Сарагосы.

Хардер глянул вниз, на дальний край разгорающегося горизонта. Солнце поднималось быстро, окрашивая верхушки редких облаков в мутный янтарь. Где-то там, за белой клубившейся дымкой, лежал их аэродром — Гарапинильос. Его аэродром и его зона ответственности. И, судя по всему, на него прямо сейчас обрушивался ад.

Он бросил взгляд на часы — шесть утра. Надо сказать, то, что они оказались в воздухе, было сродни чудо. И виновата в этом была во многом бессонница и упрямство Хардера. Он в принципе плохо спал с самого начала командировки в эту нищую страну. Летом его мучала жара, и хотя сейчас ночами стало прохладнее, он по привычке вставал рано. Вчера он назначил вылет на 5:30 с идеей попрактиковать ночные полеты.

Ох как криво на него посмотрели пунктуальные немецкие механики, вылезая из своего ремонтного трейлера, а уж про испанцев, выступавших в качестве подсобной силы — таскающих ящики с боеприпасами — и говорить не приходилось.

В итоге взлетев они направились парой на северо-восток, оставляя под крылом спящую Сарагосу.

На высоте пяти километров над спящим Арагоном Харо Хардер видел, как над ровной линией восточного горизонта, где далеко лежат Лерида и Барселона, медленно вырастала серо-синяя полоска рассвета. Под ним раскинулась чёрная, ещё неподвижная равнина — пустая, немая, как море ночью. Изредка внизу мигали крошечные огоньки: костры, фары или, может быть, отсветы выстрелов. В небе же не было ни души.