Чтение онлайн

Через двадцать минут полета они плавно легли на крыло и развернулись, направившись на юго-запад, в сторону Бельчите, оставляя справа Сарагосу и свой аэродром. Светлая полоса на быстро горизонте ширилась, приобретая новые краски, рассвет быстро отвоевывал у ночи свои права.

Через несколько минут Хардер скользнул взглядом вниз, на правый борт, туда, где тёмным прямоугольником выделялся его аэродром Гарапиньос, ещё дремлющий в утренней тьме. Над ним клубилась лёгкая дымка, в которой серыми тенями угадывались силуэты ангаров и стоянок. И вдруг — как будто кто-то рванул покрывало с ночи — на краю поляны вспыхнула искра, за ней другая. Вспышки стали частыми, неровными, словно великан внизу начал чиркать спичками. Затем что то ярко вспыхнуло и взметнулось пламя. Стрелы трассеров полоснули сквозь сумрак, кто-то ответил снизу, но запоздало и вяло. Один из ангаров словно вздохнул — и изнутри его вырвался столб огня.

Хардер замер, вглядываясь в сумрак. Над полосой пронеслась стайка чёрных теней, одна за другой, выныривая из темноты. Всё это он увидел за считаные секунды, но картина врезалась в память — как внезапный, яростный аккорд войны на фоне начинающего заметно бледнеть восточного неба.

Видя разгорающиеся пожары Хардер вдруг искренне порадовался, что из всей его эскадрильи с Севера успели перебросить только одно звено в четыре самолета, пообещав остальные пару звеньев отправить после взятия Хихона.

— Берта-два, Внимание! Там, внизу, целая стая русских «рата» и «чатос» лезут на аэродром. — Хардер положил свой самолет в правое на крыло, плавно разворачиваясь в сторону аэродрома.

— Адлер-первый. Вижу сверху ещё пару на десять часов. Слишком высоко для обычных русских. — Даже сквозь хрипы в рации, в голосе ведомого было слышно беспокойство.

Глава 22

Ну и чего ты разлегся!

Середина октября 1937 года. Небо в районе аэродрома Гарапинильос, окрестности Сарагосы.

С высоты четырёх с половиной километров Хардер видел, как пылает его аэродром. Огненные столбы били в небо, над ангарами клубился густой чёрный дым, а вдали, на фоне розовеющего горизонта, словно стая чёрных ворон, тянулись силуэты атакующих, снова разворачивая свою адскую карусель.

Он скорректировал направление и готовился свалиться в пике, выбирая замыкающие машины, когда слева, на встречном курсе, несколько ниже его, в небе буквально вынырнули два тёмных силуэта. Мгновением позже Хардер инстинктивно чуть повёл ручку влево. Эти двое шли выше остальных, чуть в стороне, мешая ему нанести молниеносный удар сверху и тут же уйти на спасительную высоту.

— Адлер-первый. Вижу сверху ещё пару на десять часов. Слишком высоко для обычных русских, — даже сквозь хрипы в рации в голосе ведомого было слышно беспокойство.

— Берта-два, пару вижу — работаем по этим, — сухо бросил Хардер в микрофон, нажимая тангенту на ручке управления. Он выровнял свой истребитель и толкнул сектор газа вперёд. Мотор Jumo зарычал в ответ, и его «мессершмитт» начал разгоняться.

И как раз в этот момент эта пара русских заметила его. Они почти синхронно скорректировали направление и резво пошли на сближение. Странно, — неприятно удивился Хардер, — обычно «рата» старались затянуть их на виражи или вообще становились в защитный круг. Эти же пёрли навстречу, ничего не боясь.

Середина октября 1937 года. Небо в районе аэродрома Гарапинильос, окрестности Сарагосы.

Лёха с Васюком увидели их одновременно: две узкие стрелы с тонкими крыльями, тянущие белёсый выхлоп на фоне предрассветной дымки. Длинные острые носы, обрубленные законцовки крыльев, светло-серый камуфляж — «мессеры»!

Пара врагов шла почти навстречу, немного выше, едва различимая в прозрачной голубизне, налитой первым холодным светом, сближаясь с сумасшедшей скоростью. Сердце неприятно ухнуло вниз, но руки уже сами знали, что делать.

Обогатить смесь. Лёха машинально толкнул рукоятку, мельком проверяя, температура и давление масла — в норме. К чёрту, сейчас не до тонкостей. Створки капота открыть на три четверти, не перегреется.

Он слегка потянул ручку управления на себя, и самолёт, почувствовав это движение, дрогнул, плавно лёг на крыло, разворачиваясь навстречу «мессерам» и чуть приподнял нос.

— Началось в колхозе утро! — протянул Лёха сквозь зубы, ловко выводя своего «ишака» в атаку, уже мысленно добавив: — Вот и началось… с лобовой атаки, пида***ся проклятые. — нелогично закончил размышления наш попаданец.

* * *

А вообще, во всём виноват замполит. Да-да, исключительно он. Лёха это давно заметил — стоит ему взяться за гармошку, ой, простите, прилипло, за французский аккордеон «Майгей Фререз» от пролетариев Парижа, равно как и за любой другой аккордеон — и как только где-то на горизонте, даже случайно, даже краешком фуражки, мелькнёт замполит… всё. Сливай воду! Песни вдруг обретают мистическую силу предсказаний, становятся пророческими, и, как назло, в самую болезненную точку.

Вот и вчерашний вечер. Ну сидели же нормально! Отлично даже! С «сухопутными истребителями», как их поддевали уже двое «мокрых» летчика. Васюк надо сказать безоговорочно перешёл на сторону «мореманов» в общении с «сапогами».

Кто-то из испанцев — пилот с «чато» — притащил аккордеон. Громоздкий, красный, пахнущий нагретыми мехами и сверкающий деревянной полировкой. И Лёха, как порядочный ценитель музыкального искусства, не устоял…

Сначала шёл концерт по заявкам. Заявки сыпались, как из рога изобилия. Сыграй про то, сыграй это, давай про небо, давай про любовь. Кто-то из исапнцев попытался подпевать по русски, вызвав у окружающих лёгкую дрожь и смех.

А потом… потом в голове Лёхи что-то щёлкнуло. Перегрев или недосып? Или тот самый дух озорства, живущий в каждом попаданце с доступом к кнопочному инструменту?

Он начал играть. Нет, не Высоцкого, и не «Катюшу» — он, нехороший человек, начал играть «Говорят, мы бяки-буки, как выносит нас земля…» из Бременских музыкантов.

И в этот самый момент, ровно на втором куплете, в курилку, где и развернулось это шикарное действие, ввалился местный советский замполит…

— Самодеятельность? О! Отлично! — доброжелательно произнес спросил он, присаживаясь с краю.

И хотя политрук оказался отличным компанейским мужиком и даже лётчиком, Лёха не пытался удивляться, он был уверен — всё, что было только что спето, прописалось в пророчестве.

Лёха только тихо вздохнул и порадовался:

— Хорошо ещё до «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…» не дошел…

* * *

Лёха крутанул головой и скосил глаза направо и назад. Васюк — как привязанный, болтался на месте, метрах в пятидесяти и чуть выше.