Чтение онлайн

— Немедленно приступаю проявлять буржуазную распущенность, товарищ военврач!

Глава 23

Зачем Герасим утопил свое Му-Му?

Ноябрь 1937 года. Редакция газеты «Комсомольская правда», город Москва.

Надежду Ржевскую, восходящую звезду советской спортивной журналистики, выдернули в самое логово политической благонадёжности — прямо с редакционной летучки «Комсомольской Правды», в самый разгар обсуждения её репортажа «Стальные бёдра Родины» с городских соревнований девушек-толкателей ядра.

Она вся изнервничалась, пока шла по длинным переходам издательства, мечась между плакатами, стенгазетами и уворачиваясь от лукового запаха и перегара коллег по цеху. Сердце колотилось так, будто она только что лично зафигачила парочку ядер на олимпийский рекорд. В конце коридора, у двери, её уже ждал ответственный инструктор из ЦК ВЛКСМ, закреплённый за издательством — с лицом… ну, со сложным, в общем, лицом.

— Есть ли у вас кто-нибудь в Испании? — официально спросил он, присев за стол и поджав губы так, будто пытался удержать во рту горсть гвоздей.

— Жених, — гордо подняв подбородок, отчеканила Наденька. — Алексей Хренов. Лётчик! Его орденом Красного Знамени наградили!

Политический инструктор кивнул, кривовато усмехнулся и, поощряюще кивая, сказал:

— Ну, тогда читай! Вот это я понимаю — ясное, содержательное письмо. Без провокаций. Не то что другие тут присылают!

Он протянул ей небольшой, изрядно помятый и открытый конверт, по штампам на котором можно было с интересом воссоздать все тонкости политической и чекистской бюрократии.

— Я могу его забрать? — поинтересовалась королевишна печатной машинки.

— Нет, что ты! Документ строгой отчётности. Вот тут распишись, что ознакомилась!

Наденька вытащила из конверта тетрадный листок, развернула… и с огромным удивлением прочитала:

— Вот! Узнаю Хренова! — через пару минут наша красавица до слёз смеялась, держа в руках письмо, начинавшееся с:

«Моя любимая Наденька…»

Несколькими неделями ранее известный читателю лётчик Хренов сидел, мусоля карандашик, и старательно сочинял послание одной далёкой молодой женщине, которую когда-то считал своей.

Мысли с изрядным трудом пробивались сквозь выветренный в полётах и ныне пропитанный винными парами мозг, и, недолго думая, попаданец решил начать бессмертными словами дяди Фёдора.

«Отдыхаю я хорошо, только устаю очень…»

Далее на двух листах шло юмористическое описание его боевых будней, историй и событий, происходивших с ним, признания в любви и мечты о встрече.

Молодой спортивный обозреватель женского пола с удивлением рассматривала тетрадный листочек в клеточку — на две школьные страницы, тщательно замазанный чёрной и тёмно-синей штемпельной краской.

В середине второй страницы ярким белым пятном выделялась единственная, уцелевшая под прицельным огнём цензоров, фраза:

«…твой любимый „дурацкий отросток“…»

Следующая страница снова подверглась тотальному уничтожению: все слова были аккуратно зачёркнуты и замазаны чёрной краской.

(вычеркнуто цензурой военного представителя советского консульства в Испании)

(вычеркнуто цензурой политотдела советского консульства в Испании)

(вычеркнуто цензурой Особого отдела НКВД при советской военной миссии)

(вычеркнуто цензурой Иностранного отдела НКВД СССР)

(вычеркнуто цензурой Разведывательного управления РККА)

(вычеркнуто цензурой Главного политического управления РККА)

(вычеркнуто цензурой Политического управления ВМС РККА)

(вычеркнуто цензурой 7-го отдела ГУГБ НКВД)

(вычеркнуто цензурой Главлита СССР)

(вычеркнуто цензурой Отдела печати ЦК ВЛКСМ)

(вычеркнуто цензурой особым отделом редакции «Комсомольской правды»)

(вычеркнуто цензурой лично ответственным секретарём редакции)

Зато в самом конце письма Лёху потянуло на хулиганство — он вспомнил старый анекдот и приписал строчку. И теперь, в самом низу страницы, гордо сверкала фраза, которая — на удивление — не вызвала ни малейшего возмущения или подозрения ни у одного из многочисленных цензоров, проверявших письмо:

«Как***ю я хорошо! Целую! Твой Лёха.»

А Наденька, прочитав гениальное творение, всхлипнула и прошептала:

— Узнаю этого замечательного придурка Хренова… Какая романтика. С ума сойти!

Ноябрь 1937 года. Военно-морская база Картахена.

Лёха стоял и с огромным любопытством разглядывал дверь кабинета политкомиссара, словно врата рая, над которыми кто-то с юмором приколол бумажку. На сером, помятом листочке карандашом было выведено красивыми ровными буквами:

— Ушёл по делам. Буду, когда вернусь.

— Гениально, — пробормотал Лёха. — Вот это по-нашенски, по-большевистски! Информативно, чётко и верно в каждом слове. И главное невозможно использовать!

Он почесал затылок. Не то чтобы он мечтал увеличить количество политического просвещения в своем организме или восполнять пробелы в знании гениальных решений очередного съезда. Но ему был нужен комиссар. Просто таки необходим!

Простое, утилитарное дело мучило Лёху вот уже как больше часа: подписать обходной лист. Точнее, вкладыш к предписанию на возвращение.

Всё по тому, что вчера его срочно вызвали в Картахену.

«Понабрали в Красную Армию всяких Шумахеров недоделанных!» — самым ранним утром не выспавшийся Лёха подпрыгивал на досках в кузове, вцепившись в борта несущейся по неровной грунтовой дороге полуторки и упрямо пытаясь не вылететь за борт.

По дороге наш герой перебирал в уме варианты причин столь спешного вызова, и надо признать: количество его подвигов точно совпадало с числом возможных косяков. Просто это были одни и те же истории, а вот превращались ли они в успех или залёт — зависело от варианта интерпретации. Устав мучить свою голову раскладами неопределённостей, попаданец с чувством исторической безнаказанности нахально растянулся на предусмотрительно заброшенном в кузов полуторки брезенте и счастливо захрапел.