Чтение онлайн

— … присвоить капитану Хренову Алексею Максимовичу звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина.

Пару секунд в комнате стояла тишина, будто сам воздух сгустился — а потом всё взорвалось.

Рёв, аплодисменты, кто-то хлопнул Лёху по плечу так, что он едва удержался на ногах. Кружка появилась в его руке сама собой. Иван Елисеев, советник командующего флотилией эсминцев, переглянувшись с соседом, выдохнул от души — с уважением и лёгким охреневанием:

— Ну ты, Хренов, специалист по импровизации! Ну ты даёшь! Герой!

А Лёха стоял, растерянный и ошеломлённый. Он всё ещё не мог поверить — что, показательные трындюля откладываются?

Это вот сейчас действительно про него?

Но вино уже лилось в подставленные стаканы и кружки, патефон заиграл весёлую мелодию, Лидочка, переводчица, только что выставившая его с кухни, состроила ему огромные глаза и оказалась рядом с геройским лётчиком — и вечер стал стремительно набирать обороты.

Ноябрь 1937 года. Военно-морская база Картахена.

Мучаясь головной болью и ещё не до конца придя в себя после целых суток «отмечания» награды — сначала в «Капитании», затем на аэродроме — Лёха стоял на бетонном пирсе Картахены и разглядывал пришвартованный небольшой жуткого вида пароходик с таким выражением лица, будто пришёл выбирать себе невесту, а ему подсунули вдову предпенсионного возраста.

* * *

Отметив Лёхино награждение парой тостов, Алафузов, переглянувшись с остальными товарищами — капитанами разных рангов и примкнувшими к ним полковниками, вздохнул, отставил бокал и произнёс:

— Молодёжь, продолжайте. Только без излишней самодеятельности. Мы с товарищами — на воздух.

С их уходом вечер расцвёл самым махровым цветом.

— Мальчики, ну-ка, а музыка будет?

Патефон заиграл что-то вальсовое, и переводчица Танечка, раскрасневшись, ловко закружилась с молодым мореманом, и веселье понеслось в пляс.

Лёхе казалось: на стене даже портрет Сталина приподнял бровь и вытаращил глаза, с удивлением наблюдая, как Герою наливают в третий раз подряд — «за дружбу народов».

Затем компания каким-то чудом добралась до аэродрома в кузове полуторки, никого не потеряв и не задавив, горланя по дороге песни. Там к счастливой толпе моряков и переводчиц присоединилось авиационное братство. Пытавшегося удрать Лёху отлавливали всей гурьбой, счастливо улюлюкая, и принимались качать. Раза три. Или четыре. Уронив — всего пару раз.

После откуда-то появилась «гармошка комиссара», Лёху усадили на табуретку, и он заиграл…

А потом… потом всё было как в густом испанском вине — терпком, насыщенном и без чётких границ.

* * *

— Васяня, а я вчера пел? Вот как играл — я помню… Начало, во всяком случае, точно. А вот что конкретно… — Лёха спросил подошедшего Васюка, выпросившего увольнительную на день, чтобы проводить командира. С утра Лёха подарил ему свой мотоцикл, и друзья счастливо добрались до порта, всего-то снеся по дороге пару заборов и распугав толпу испанцев у рынка. Васюк рулил мотоциклом второй раз в жизни.

— Да я ж опоздал. Когда пришёл — вы уже совсем хорошие были. А ты и играл, и пел! — Васюк лыбился во всю свою и без того круглую белорусскую физиономию.

— А когда Кишиненко появился, что я пел? Не помнишь? — спросил Лёха с замиранием сердца.

— Ты прям гармошку чуть ли не пополам рвал… О! Это…

'Зачем Герасим утопил своё Му-Му!

Оно не сделало плохого никому!' —

Профессор Лебединский мог бы позавидовать громкости белорусского солиста. Правда, такие понятия, как слух и ритм, обошли выступающего стороной, но он с лихвой компенсировал это децибелами.

— Лёша, а зачем он утопил Му-Му? — закончив исполнение, спросил крупный, но наивный воин.

— Пи***еееец… — только и сумел вымолвить наш герой, в ужасе разглядывая пришвартованный пароход — явно последнего свидетеля ещё Крымской войны.

— А ещё ты, Лёша, предлагал холодильник перекрасить! — добил мучающегося похмельем и страхом командира его бывший ведомый.

* * *

Перед Лёхой дымило, пыхтело и поскрипывало изделие конца прошлого века — бывший угольщик, заложенный ещё в 1890 году на верфи в Саусхемптоне, теперь же экстренно переоборудованный республиканцами в танкер.

Судно было невелико — метров шестьдесят-семьдесят в длину, шириной с узкую набережную, метров восемь-десять, точнее Лёха не взялся бы определить, да ещё и с не самых трезвых глаз.

Ржавчина как будто расписала борта в технике социалистического реализма: от сюжет о борьбе с коррозией, до абстрактной композиции под названием «победи течь». По заклёпкам парохода можно было считать годы, из трубы лениво вился дым.

Переделанный недавно из угольщика, он всё ещё сохранял пропорции и повадки прежней профессии: тяжёлый, приземистый, с большим грузовым люком посередине и высокой, как каланча, дымовой трубой над настройкой в корме, которая явно перенеслась сюда из прошлого века.

Лёха перелез через ограждение и пошел знакомится со своим новым пристанищем на ближайшие две недели.

Заглянув в машинное отделение Лёха увидел, как там пыхтит паровой агрегат, гремя и шипя, словно больной дракон.

По палубе бегали трое испанцев, ругались, таскали ящики, бочки и мешки. Капитан в потертом бушлате невозмутимо куривший сигару на мостике, махнул Лёхе рукой:

— Eh, camarada sovietico! Manana zarpamos. Маньяна! Завтра выходим!

Гордо сверкающее под капитанским мостиком название парохода — «Jerasima» — бросило Лёху в трепет.

— Герасим в придачу с Хиросимой!.. Сразу, что ли, застрелиться? — подумал наш герой.

Глава 24

Военно-морской преферанс

Ноябрь 1937 года. Военно-морская база Картахена.

Когда день почти закончился и ночь начала неумолимо вступать в свои права, с востока наползла тяжёлая синева, расползаясь по воде и окрашивая бухту Картахены в цвета стали и угля. В порту зажглись редкие прожектора, освещая грузившиеся суда, и жёлтые пятна отсвета закачались на волнах, будто кисть художника оставила мазки света на чёрном холсте бухты. Над головой пролетела стая чаек, пронзительно крикнув, будто оповещая — корабль уходит.