Чтение онлайн

В этот момент кораблик подал гудок — короткий, сухой, как команда. Лёха вздохнул, поправил гимнастёрку и сказал:

— Ну что, товарищи сеньоры. Пошли ныкаться в конуре.

Минут через десять дрожь корпуса прекратилась, машина встала. Гребной вал перестал гнать воду, и пароход, лишившись хода, по инерции ещё какое-то время скользил вперёд, лениво сминая волны. Затем осел, беспомощно закачавшись на волнах.

Что-то глухо стукнуло в борт, на палубе над головой раздались торопливые шаги. Наверху загремели сапоги, кто-то пробежал по трапу, раздались крики, явно переходящие в ругань. Где-то на мостике хлопнула дверь.

И вдруг треснул одиночный выстрел. Сухой, хлёсткий, как удар линейки по столу. Кто-то закричал по-испански, другой голос ответил с акцентом. Снова грохнул выстрел — уже ближе. Потом вопли, перебранка, грохот — как будто что-то или кого-то повалили.

Минут через десять в коридоре послышался металлический скрежет. Дверь, тяжело скрипя, откатилась в сторону, и в полутемный проём без церемоний, просунулся ствол винтовки. Чёрный, царапанный, уверенный. За ним раздался голос, грубый и незнакомый:

— Mani in alto, figli di puttana! Tutti fuori! — Руки вверх, сукины дети! Все — наружу!

Весёлый военно-морской преферанс закончился…

Глава 25

Зачем тебе бык в этом трюме

Ноябрь 1937 года. Средиземное море, Сицилийский пролив.

Их предали.

Второй помощник — всё время угодливо сбивавшийся с «комрад» на «сеньор» — как только на палубу поднялись итальянцы, радостно сдал всех и вся. С восторгом, будто всю жизнь мечтал выслужиться перед римлянами.

Капитана застрелили первым — грохнул выстрел, он схватился за грудь, и рухнул, как обрубленный канат. Республиканский штурман, не сказав ни слова, врезал молодому итальянскому лейтенанту, командующему абордажной партией. Удар вышел злой, хлёсткий — со щелчком зубов. Лейтенант отшатнулся, утирая кровь, но опять коротко кашлянул выстрел, затем другой. Штурман рухнул рядом с капитаном.

Потом итальянцы расстреляли ещё двоих матросов — зачем, уже никто не спрашивал. Тела, обмякшие и тяжёлые, с трудом дотащили к борту и без церемоний спихнули за борт. Вода приняла их с глухим всплеском.

Русских выдернули из крошечной каюты по одному, словно мешки с мусором. В Лёху ткнули стволом — мол ты идёшь первым. Затем в коридоре итальянец огрел его прикладом. Лёха согнулся, но устоял на ногах. Сжав зубы он только прошипел:

— Вы мне за всё ответите, суки!

Итальянец не понял, но больше бить не стал.

За ним вытащили комиссара, ещё не одетого, без кителя, но уже с разбитой губой и наливающимся синяком под глазом. Потом их заставили вдвоём тащить раненого штурмана с подлодки.

Всех, включая оставшихся моряков из республиканской команды, согнали вниз. Вернее — столкнули, пинками и прикладами, как скот.

Трюм был низкий, ржавый, вонючий. Пахло мокрым железом, тухлой рыбой, мазутом и ещё чем-то неопределимым. Стены потели, пол был липким. Воздух был тяжелый и спёртый. Дверь захлопнулась с глухим скрипом.

Снаружи снова затрещали на итальянском, потом шаги удалились и всё стихло.

— За что Герасим утопил своё Му-Му… — в мозг настойчиво лез грустный куплет.

Лёха сел у переборки, медленно, осторожно. В ушах стояло пульсирующее эхо. Рёбра ныли.

Он с замиранием сердца ждал торпеду или снаряд в борт. Зачем итальяшкам старый угольщик?!

Никто не ищет пропавшие пароходы в Средиземном море. Никто не напишет жалобу — ни на итальянский военный флот, ни на саму Италию, которая именно в это самое время активно строит для первой в мире страны трудящихся лидер эсминцев «Ташкент».

Но нет. Судьба-злодейка обманула Лёхины представления о разумном. Через десять минут четверых испанцев с вахты, включая механика и рулевого, вытащили в коридор, еще спустя десять минут машина протяжно вздохнула и снова застучала своим размеренным ритмом.

Лёха стал судорожно вспоминать дальнейшие слова пророческой песни…

— Давай покрасим холодильник в чёрный цвет?! К чему бы это??? — Фантазия попаданца разыгралась, зашлась в самых темных и мрачных красках.

— Спасибо, мужики, не бросили! — проявился штурман, привалившись к стенке трюма и вытянув раненую ногу.

— Скажешь тоже, — отозвался Лёха, — свои же. А тебя-то как угораздило?

— Да тросом при швартовке. Наша «Цешка» в Картахену заходила после похода. Народу на мостике — битком, все вывалили, стоим, радостные, лапами машем. Я свою подругу увидел, приосанился, грудь колесом, цуб набриолинил. А тут этот испанец, чудила — швартовый конец поймать не может. Позор, мать его! Боцман ихний возьми и ляпни: «Ну-ка, Сергеич, подвинься! Я этим мудакам покажу, как надо!» А я, как дурак, уши развесил, на красотулю смотрю, рукой ей машу — важный такой! Ну и подвинулся. Не глядя. Наступил на дерьмо какое-то, нога с площадки и соскочила — я с мостика то и наеб**лся. Спикировал, как горный орел. Вот перелом в результате.

Лёха застыл на секунду, переваривая услышанное, потом вскинул голову, глаза его заблестели, губы растянулись в дурацкой улыбке. И он заржал. Захлёбываясь, от души… Даже Кишиненко хмыкнул.

Комиссар же Кишиненко стоял, сверкая здоровенным фингалом на пол-лица, в рваной майке-алкоголичке, опершись на переборку с видом человека, которому уже ничего не страшно в жизни, и курил… Его лысина тускло поблёскивала, освещённая одинокой лампочкой, висевшей высоко под потолком трюма. Он с удовольствием курил толстую, смолистую сигару, извлечённую откуда-то так естественно, как будто всю жизнь хранил её именно на этот случай.

— Откуда у вас такое богатство? — Лёха, несмотря на общую безрадостность ситуации, не удержался от вопроса.

Кишиненко даже не посмотрел на него. Он только ловким щелчком сбил пепел с сигары, прищурился и, выпустив густое кольцо дыма, горделиво произнёс:

— ПартагАс! Настоящий! А ты, Хренов, ещё пацан малолетний, а не воин, если табачок да огонёк не умеешь ныкать! Хоть и Герой!

Лёха согласился, кивнув с уважением, а потом, повернувшись спиной к двери, задумался. Думал он быстро, со свойственным ему чутьём на нетривиальные выходы из безвыходных ситуаций.

Комиссар не был атлетом в строгом, да и, в общем-то, ни в каком понимании этого слова. Он был здоровенным мужиком, которому природа отмерила хренову тучу изначальной силы.

— Тааак… Това-а-а-арищ комиссар, — начал он негромко, — а ты быка кулаком убить можешь? Ну или хотя бы корову.

— Быка?.. — Кишиненко всем корпусом развернулся по направлению к нашему иновременному проходимцу и приподнял бровь, всё ещё не вынимая сигару изо рта. — Не пробовал, если честно. Но белогвардейские позвоночники у меня в трусы просыпались на раз. Это точно. А зачем тебе бык в этом трюме?